ГлавнаяДраматиконТеатрА. де Мюссе. “Лорензаччо”

А. де Мюссе. “Лорензаччо”

Сцена — зеркальные и стеклянные плоскости, сквозь которые виден город, черепичные крыши, слышен гомон людей, и люди все время в глубине сцены… Торговцы, ремесленники, дети — возникает широкое панно. Образ Лоренцо сразу дан на противоречии и интригует.

Все дело в этой безликой болтовне, которой наполнено 1 действие, и за этими декорациями мелькает фигура героя, молчаливого и потаенного. Гомон, цокот копыт, смех молодежи, попойка…

 

Начинается с размышления (2 д.): должен ли философ “смотреть вокруг себя”? — ведь его философия не имеет отношения к реальности, и вся беда философов, что они бросали мысль и пытались исправить эту вонючую колымагу. Лоренцо видит в художнике парадоксальный ум, способность быть верным идеалу наперекор разврату и грязи, тут закаленный человек, который ему нужен — так он производит отбор… Он видит ложь везде. Белила, вранье, румяна, накладные груди, картонные шпаги… Он оскорбляет пылких патриотов, доказывая им в сцене с герцогом, что их купить подачкой — раз плюнуть.

Человек в таком осином гнезде таится от всех — представляет себя ничтожным пугалом. А за сценой — первые гулкие удары колокола мести…

 

ПАТРИОТИЗМ

В монологе старика-патриота Филиппо выявлена разность пылких патриотов, у которых все слова, все на поверхности, и этой зреющей и вынашиваемой мести. А романтическое уничижение (“мерзкая грязная роль”) героя глубже по идее, чем просто заговор: он ощущает свое падение вместе с родной страной, и надо унизиться — чтобы воспрять; вполне “вкусить унижения” и встать вне морали как орудие высшей воли (“Дай вкусить уничиженья — С миром дремлющим смешай”)

А “демоны слов” — вечная история. Вся сила уходит в слова, которые растаскивают по частям, превращают решимость в пыль, создают видимость деятельности. Лоренцо все время молчит… Потому что он видит смысл своей жизни в том, чтобы убить эту гадину — герцога. Разумеется, сам план отражает увечность сознания, так он и ломает фигуру на сцене, стонет и мрачно глядит в зал… Нет торжества и надежды. Безысходность, тоска обреченности. Он мрачно, тяжело говорит монолог: благо человечества — миф, его невозможно установить и ради этой задачи нельзя действовать или склонять других. Политика — искусство возможного, чего не понимает романтический старик.

Дилемма: стать ли выше этой жизни или слиться с нею, стать одним из них, чтобы что-то сделать? Очевидно, что ничего не изменить с горы, возвышаясь в замке своей добродетели. Поэтому каждый, кто желает что-то сделать в этом мире, должен опуститься до него — войти в их строй, в их гогочущую толпу и сохранить живой огонь… Хотя бы для того, чтобы видеть маски и научиться различать!

1) и твое добро тогда станет конкретным — оно не расплывется при первом шаге как безликая абстракция — вот настоящая философия действия — и надо знать этот мир…

2) падаль, мерзость — мир во зле лежит, вот его вывод, отсюда.

3) герой — жертва, он не будет понят, и готовить себя надо не к трону, а к гибели и глухой стене вражды — даже тех, ради кого отдаешь жизнь; вот путь его, путь приуготовления к деянию.

4) обреченность истине, это судьба, а не заслуга.

 

Такая идеология толкает его все глубже в это болото, кишащее хищниками. И теперь он отравлен миром и не излечится, тут обреченность поэта, который понимает, что без мира и его миазмов уже жить не может (преддверие проклятых поэтов).

Он готовит убийство тирана… Но почему он так уверен, что республиканцы ничего не сделают? — потому что они не прошли его пути терзаний и роста, они не возмужали и в них нет той ненависти и силы — все наверху, одна пошлость, и ему с ними не по пути. Тут нет никого, кто мог бы помочь ему в этом деянии. Он одинок.

Танцуя, легко и свободно он двигается по сцене — ускользающий шут, готовый принять унижение, любую личину, растворяющийся, гибкий и неуловимый…

 

Его главный вопрос:

ЛОР. Подумал ли ты, что это убийство — все, что осталось мне от моей добродетели? Подумал ли ты, что я уже два года карабкаюсь по отвесной стене и это убийство — единственная былинка…

 

Это единственное, что ему осталось — итог его боли и мук, и что делать, что нет в нем идеалов и чистоты — он дитя этого мира, в который бросился, став трагичным (все по Кьеркегору), и его судьба — трагедия, а не гром апофеоза. И наверное, романтик, в котором нет трагедии, ничего не стоит, он пошляк; Лоренцо именно романтик в чистом виде, потому что он стенает от отсутствия любви и чистоты и мстит тирану, и отвержен от мира.

— Вся жизнь моя на острие моего кинжала…

— сильно потому, что тут мощная концентрация воли и жизненной энергии, тут титан восстает, и, как судия, он застыл, мрачно глядя в зал… И даже сцена с маркизой покрыта мраком. Колорит пьесы — вот ее главное богатство: этот мрак, ощущение чумы, проклятие, которое буквально накатывает на фигуру герцога.

И вот, преступление — отравление Луизы. Филиппо доказывает слова героя: он слаб и не способен ввергнуться в брань, первый же удар выбивает его прочь. Почему? Он бьется за свой дом, в его борьбе нет идеи, не как абстрактного слова (свобода, честь), а как выстраданного смысла жизни. Поэтому жизнь и ломает его.

 

2

Мюссе умеет писать болтовню, особенно благородные а-ля Шиллер монологи, от которых несет тухлятиной и слабостью: мы ставим это, строя интересный контрапункт

ПЬЕТРО. …знайте, дело идет о мести — и пр.

ЛОР. …жгучая радость, словно раскаленное железо, проникает в мозг моих костей…

Страшная сила в его речах, он орудие Бога, он мстит не за свое — герцог ему ничего дурного не сделал, — но он является именно как тайна Божьей кары, неся в себе силу правды, которой сам не знает, и никто не узнает, кроме Бога: как всякий истинный романтик, он не может вернуться в мир сей, он уже там, по ту сторону добра и зла — и сам того не понимает: поэту свойственна удивительная точность глубокой мысли

шепчет он последние слова монолога:

— Когда я войду в эту комнату… и выну из ножен… свой меч… боюсь, как бы я не обнажил… сверкающий меч архангела…

— и потом снова тихо, в другой сцене:

— Что за трясина человеческий род…

Тут страдание беспредельно. И точно то, что он не владеет собой, он как лунатик в этом мире козней и порока и полагает все и всех порочными — даже испытывает свою чистую сестру, сам себя тут же проклиная; это высший духовный реализм, когда поэт описывает так ясно полное душевное смятение, абсентизм подвижника. Тут звучит тихая и чистая горечь высшего знания, он тут похож на карающего ангела, застывшего со своим мечом.

*

Поднять оружие против Родины — безумие; вот и вся философия гражданской войны: в здравом уме невозможно восставать против родины; это интересный вопрос, ведь в самом деле яд и кинжал гораздо лучше рек крови: убить злодея, и дело сделано… В политическом плане, интересна антитеза: один готовит кинжал — другой собирает армию.

 

Все готово… Он предупреждает, но Флоренция глуха. Все теряет смысл!

В самом деле, он писал пьесу, я ее ставлю, мы стараемся кого-то учить, но это не имеет смысла. И надо научиться жить не для смысла — жить ведомым Богом и не думать о смысле тобой совершаемого. Писать бессмысленные статьи, которые никому не нужны, потому что вокруг творится миллион более ненужных дел, и это никого не касается.

Композиционно продолжена антитеза Лоренцо-Пьетро: оба терпят неудачу, оба должны действовать в одиночку, но тут ведет Рок, там — своя мальчишеская воля и жажда мести (мстит за убийство сестры).

Монолог. Это звучит тяжело и страшно, медленно, как тяжелые шаги… Рассуждение о убийстве. И оно свершается в тишине лунной ночи, без толп и партий, чисто… воля Божья свершается.

*

Финал логичен: равнодушные трусы, псы, набросились и захватили свое — герою этого не нужно, он стал орудием Божьего гнева и теперь должен умереть. Он спокоен, судьба сделана, и его покидает все напряжение прежних сцен — таким спокойным и отрешенным он и выходит под нож убийцы. И в этот момент нам уже скучно слышать речи этих синьоров, и дрязги, и клятву очередного Медичи… В глазах наших печальное лицо с мрачно горящими глазами — лицо героя, прошедшего мир, чтобы вынести всю боль и мрак, грязь и ложь, пережить мир, излечить болезнь и отвергнуть его и с покаянием жарким, чистым прийти к Богу.

 

— Трагедия ли это? Нет. (Трагедия убита глубиной идеи…) Есть трагедия классическая (столкновение сил — XVII век — Расин), есть трагедия романтическая (душа разрывается — XVIII век — Шиллер), и в самом деле Мюссе близок к последней, его Лоренцо — бич Божий, как и Иоанна у Шиллера. Его таинственная миссия, завораживающая прикровенность поступи — сродни Валленштейновой.

Но тут нечто иное. Сама жизнь — трагедия, и если Иоанна встает на сторону добра и верит в миссию спасения родины, герой Мюссе ни во что на земле не верит, потому тут он и не жилец более. Тут ничего ему уже не нужно.

Наша жизнь во зле, в мраке грызни паучьей — вот трагедия: трагедия в том, что мы живы, что дышим этими миазмами, что мертва любовь, что отравили Луизу! Что собственная душа во зле, ядом пропитана — какая там шиллеровская борьба в душе! — все решено, ты обречен и нет тут для трагедии истинного блистания — и оттого действует сильнее. Это современная трагедия безверия и обреченности Духа закланию… Без цели. Без смысла. Смысл не в спасении мира, как полагает старик Строцци, а в самой жертве, в самом деянии. В воплощении. В преображении человека.

Потому что в таком, как он есть, никакая борьба и шиллеровские высокие страсти не цель и лишены смысла.

***

РОМАНТИЗМ

Именно это бессмыслие и тяготит и губит нас, если мы не привыкли к нему, если нет в нас этой тяжелой твердости настоящего романтика. Вот парадокс: романтика в быту полагают легковесным мечтателем, а настоящий романтик Мюссе и Лермонтова прошел жизнь и знает гораздо больше добропорядочных обывателей — так Демон отпал от Бога, выпил до дна зло и теперь хочет вернуться к Богу — он стал конкретным, т.е. трагичным, и он хочет погибнуть, перестать быть.

Романтизм устанавливает жизненный тупик

Но это не пессимизм, смысл жизни именно в обозначении мирских тупиков — это тропы к Богу. А вера в рациональное решение мировых проблем губительна. И ведет к настоящему пессимизму…

Итак, мрачный, сильный, гневный романтизм — это не литература, у каждого из нас он должен гореть в крови, и когда нам предлагают разом решить все проблемы, дарят рецепты дешевого счастья и пр., мы должны помнить об этом, огонь должен вспыхивать, освещая высшие бездны, вне которых ничто на свете не творится и не решается, смысл которых для нас — загадка.

 

Что касается трагического…

Все разумные усилия людей были направлены на уничтожение трагедии — Бердяев словно этого не знал! — и ее уничтожили, и исчезла тотчас же красота, настоящая драма и жертва. Все самое прекрасное на свете оказалось связанным с трагическим мироощущением.

Опошление человеческого разума и воли шло полным ходом, и теперь любое высокое движение духа кажется смешным — это еще Лермонтов заметил и забил тревогу…

Трагический человек несет в себе Абсолют — вот его главное определение, — то есть, он готов к жертве во имя безусловной ценности, а ведь для жертвы нужно не просто сильно любить или верить во что-то, но именно представлять нечто абсолютным, безусловным, без чего жизнь теряет смысл — его уже не обрести во всем оставшемся… Теперь же человек несет в себе просто обрывки идей и верований, во-первых, не связанные воедино (лишен цельности), во-вторых, нивелированные, нет вершин (духовных святынь).

10 января 2021

Показать статьи на
схожую тему:

Оглавление
  1. А.С. Пушкин. "Каменный гость"
  2. А.С. Пушкин. "Моцарт и Сальери"
  3. Альфред де Мюссе. "Андреа дель Сарто"
  4. Герхарт Гауптман. "Бедный Генрих"
  5. Морис Метерлинк. "Аглавена и Селизетта"
  6. Софокл. "Эдип-царь"
  7. Уильям Шекспир. "Гамлет"
  8. Эдмон Ростан. "Сирано"
  9. Эдуардо ди Филиппо. "Призраки"
  10. Еврипид. "Медея".
  11. Теннесси Уильямс. "Орфей спускается в ад"
  12. Дэвид Стори. "Дома"
  13. Ф. Шиллер. "Разбойники"
  14. Ф. Шиллер. "Валленштейн"
  15. Генрик Ибсен. "Дикая утка"
  16. Еврипид. «Ипполит»
  17. Уильям Шекспир. "Король Лир"
  18. Генрих Ибсен. «Улаф Лильекранс»
  19. Платон. Гиппий
  20. Жан Расин. "Британник"
  21. Мольер. "Тартюф"
  22. Иоганн Вольфганг Гёте. "Фауст"
  23. Пять Дон Жуанов
  24. Софокл. "Электра"
  25. Фридрих Шиллер. “Орлеанская дева”
  26. Эжен Ионеско. "Носорог"
  27. Эжен Ионеско. "Бред вдвоем"
  28. Еврипид. "Ифигения в Авлиде"
  29. Фридрих Шиллер. "Разбойники"
  30. Софокл. "Антигона"
  31. Байрон. "Манфред"
  32. Корнель. "Полиевкт"
  33. Шекспир. "Ромео и Джульетта"
  34. С. Кьеркегор о трагедии
  35. А. де Мюссе. “Лорензаччо”