ГлавнаяARTEКлассикаТайна Голгофы

Тайна Голгофы

  Эль Греко. Распятие

Перспектива

Тема Голгофы в мировой живописи просто необъятна. Распятия писали все. На первый взгляд, писали одинаково, то есть, тот же состав участников, те же типы и сюжет, то же божественное Тело на кресте… Но когда всматриваешься, размышляешь — понимаешь, что распятие – великая тема, в которой заложена идея интерпретации самой Жертвы, а через нее, естественно, и всего Евангелия. Это одна из самых глубоких и самых плодотворных тем – отсюда и частота употребления.

При этом, наверное, играли роль и другие мотивы: например, прав К. Кларк, когда выделяет стремление художников раннего Возрождения найти сюжеты для изображения наготы; все же, более убедительная мотивация – сами страсти, сам пафос великой Жертвы, которые естественно было подчеркнуть наготой.

Вот, «Распятие» Перуджино из вашингтонской «Национальной галереи». Спаситель тут не распят, Он как бы танцует — и руки Его не прибиты к кресту – вы бессильны лишить его движения и воли – они в медлительных движениях, как руки дирижера, управляющего этой музыкой сфер… А Иоанн Креститель, Богоматерь, Св. Иероним, Мария Магдалина застыли в молитвенных позах, более похожих на медлительный небесный танец – да и все действо происходит, по-моему, не на земле, а где-то на небесах, даже пейзаж ниспадает складками небесной тверди, это не обычные горы да кусты…

Все пронизано мягкой музыкой, вся эта потрясающе поэтичная композиция звучит тихим адажио. Это какая-то духовная, явно небесная, беседа призванных… Собственно, идея этой картины ясная: художник уходит от крови и смерти, от муки и страданий Спасителя, тут именно таинственное воплощение, музыка причастия…

Таинство этой Муки выше всех земных устремлений и мотивов, не может быть передано линией и светотенью; на таких картинах мастер стремится подъять нас выше земного удела, в метафизическую бездну…

 

Тем же озабочен и немецкий мастер: знаменитое распятие работы Лукаса Кранаха, где Христос в выси, в небесной тверди, и никто не только общаться или слышать Его не может, но Он совершенно недосягаем, и Богоматерь и Магдалина могут только оплакать разлуку и трагедию. Холодно и пусто кругом. Потрясенный мир молчит и угасает. Наша связь с Христом – иллюзия. Он избирает и призывает, наш путь – «во тьме и скрежете зубовном»… Нет, тут совершенно другая трактовка! Мрак в высях, и тучи – как железные, они истинно похожи на твердь или скрижали Завета.

Л. Кранах Старший. Распятие

Получается, для Кранаха распятие – только тема, а главное – он мыслит о сути личности Спасителя, Его недосягаемости для земных взоров.

Похоже трактует тему и метафизичный Дж. Беллини, там крест длинный, и Христос высоко. Бездна между Ним и людьми. Его лицо искажено, какое-то неземное, Он уже не здесь – в горних высях, недостижимый для человеческой злобы и алчи.

Дж. Беллини. Распятие

Напротив, есть картина Тьеполо, где крест весьма низок и распятие оказывается прямо в гуще бурлящей толпы, зад лошади торчит на переднем плане… Обычное действие, как ярмарка или праздник.

    Д. Тьеполо. Распятие

Это ведь не только понимание сюжета, прочтение Евангелия, но и то реальное значение, которое имеет этот факт в истории, культуре, жизни людей. Художник должен оценить это значение, потому что оно определяет духовное значение в сущности любого факта или фигуры…

1/5

М. Грюневальд. Часть Изенгеймского алтаря

А. ван Дейк

Рембрандт ван Рейн

П. Брейгель Старший

Ж. Жувене. Снятие с креста

Само тело Христа писали совершенно по-разному. В средние века были весьма натуралистические распятия, где скорчившееся тело, изломанное мукой, болью, потрясало уродством. Однако тут тоже глубокая мысль о кромешной духовности всего сюжета, и это изломанное палачами тело – только оставшийся нам символ человеческой жестокости и слепоты. Вот «Маленькое распятие» М. Грюнвальда, которое наследует эту трактовку сюжета. Капли крови хорошо видны, тело сломлено, измождено. А у Ван Дейка Он как увядший цветок, и тьма над миром… Потрясающая проработка мышц, потемневший земной лик Его… оставляют вопросы…

Есть рисунок Босха «Несение креста», где Он кажется таким маленьким, смятым, раздавленным в сравнении с могучими фигурами мучителей – забавно сравнить с известным сюжетом у Рубенса, где красивый Христос висит, как отдыхает, впечатление, что человек решил отдохнуть после утомительного дня… Это просто трактовка на грани святотатства!

Писать крайнее страдание – тоже не решение сюжета, потому что отдает риторикой; тут стояла задача сохранить его божественный, ангельский лик в пучине страданий, именно найти золотую середину, выразить страдание божественного Тела… невыполнимая задача!

 

Слово истины

Иннокентий Таврический в своих проповедях на великую седмицу красиво и проникновенно говорил о Голгофе.

На Голгофе происходит преображение Спасителя. В Евангелии описано два преображения: первое – фаворское, преображение в свете, когда небесный Христос плывет в воздухе вместе с Илией и Моисеем. Это образ небесного ангела, Христос-Дух, меняющий облик, обретающий Свой истинный облик, словно уставший от земного долга, грязи, болезней и фарисейства. Второе – преображение страданием, смерть на кресте, смерть, которая оказывается путем в жизнь вечную и великим искуплением.

Оба преображения, на самом деле, можно рассматривать как схему и смысл любого творчества: страдание и просветление есть два условия настоящего творческого акта. Эта любовь, с которой Христос идет на казнь, спасая людей, не имеет равных.

Взгляни на распятого Христа и познаешь, что значит любовь истинная… 1.

Это трансцендентный образ. Постичь его нельзя…

Ты говоришь, что для тебя это непостижимо. А тебе говорят, что это непостижимо для самих Ангелов!

Более того, мы, созерцая и переживая Голгофу, «крестимся в смерть Христову». Христианин в этот миг погребается вместе с Христом, как и в первом своем крещении: «погружаясь, мы скрываемся от мира, как бы перестаем на некоторое время существовать», это погребение ветхого человека, без которого не будет воскресения нового. А трудно вырвать из себя этого ветхого человека, который лжив и жесток и живет лишь по букве Закона…

 

И вот второй Адам, виновник жизни, распространяет на нас жизнь и нетление.

Вся христианская вера рассматривается Иннокентием как путь в Царствие, путь к Христу, и теперь надо прийти к Нему распятому, «креститься в смерть», отрекаясь от жизненных благ и почестей, и суеты, и принимая великий дар. Тут человек испытывает самые разные чувства – и это очень полно выражено самыми разными мастерами, о которых мы говорили, — в том числе и этот светлый трагический ужас, который тоже вполне уместен:

Страшишься? Но разве сам ветхий человек не ужасен?

Мы преодолеваем этот страх в светлый день Воскресения и постигаем все чувства, раскаяние, надежду, ужас, упование, любовь… Иннокентий завершает пассаж пятничной проповеди словами:

Всему научишься у креста.

Это ведь действо, превосходящее человеческое разумение, логику, смысл, именно оно совершает всемирный духовный переворот, и в нем, как в магическом кристалле, отражены все проблемы и дилеммы человека на земле.

Вот в этих словах и содержится, на мой взгляд, настоящий завет мастеру, как писать распятие. Писать его следует так, чтобы ты, человек у креста, испытывал все чувства, все лучшие устремления, и радость, и боль, страдание предельное и просветление грядущее – все в единый миг. Наверное, художники были правы: нет более в мире сюжета, столь содержательного и высокого.

Художники пытаются понять смысл происходящего. Жертва для людей, во имя людей – тогда они вокруг в молитвенном экстазе, возможно, не понимая до конца происходящего, но проникнутые этим священным трепетом, причастные ему, — или жертва по воле Отца, жертва не земная, но небесная, а потому непостижимая для толпы внизу: ход великой Воли вершится вне зависимости от порочной и слабой воли людей – и вопреки ей.

 

Одни пишут Голгофу как символ объединения в новое духовное братство – именно этой силой поражает этюд Рембрандта, светлой верой проникнута и композиция Перуджино, — другие трактуют ее как великое Событие вне земной истории, как выход в иную – духовную историю человечества. Причем эти две истории несовместимы.

К тому же, тут все время возникает и неизменная вторая тема, внутренний подтекст: Христос на кресте есть вечная метафора творца, творчества как великой жертвы. Он отделен от людей, которые не в силах постичь его жертву или идти за ним: так спят апостолы в великой картине Рафаэля «Преображение», бессмысленно кишат толпы под распятиями у Грюневальда, Кранаха и Брейгеля.

Художник среди людей, обреченный до конца пройти крестный путь свой – или вознесенный над ними подобно Распятому? Отсюда построение темы Голгофы: или художник пишет мир земной с кишащими страстями – вон, у Брейгеля они делят Его одежды, звенят монеты, искажены алчные рожи, — или уходит в светлые бездны Божьего Царствия, призывая туда и нас, идущих за ним следом. Такой Христос есть воистину врата в Царство Небесное — «путь и спасение»…

Важен и вопрос понимания самого таинства Голгофы. В чем, в художественном плане, главный акцент, главное значение происходящего? Это растерзанное тело, убитая плоть или совершенное великое деяние для спасения рода человеческого – так бережно снимают это тело с креста на этюде Рембрандта из ГМИИ им. Пушкина, — или же главный акцент в преодолении тела, преодолении земного, ведь именно в этом смысл явления Богочеловека, и тогда разворачивается тема необоримой и победной Божьей воли, тема творца, и могучее тело, распластанное на картине Кранаха, возносится на наших глазах к Божьей тверди…

 

Но бывает и иначе. Что несет в себе само тело на кресте? Это просто мертвая плоть или в ней будущее Воскресение и великая тайна? На этюдах Дж. Беллини Богоматерь прижимает это безжизненное тело как великую святыню, а на луврской картине Ж. Жувене «Снятие с креста» тела вообще нет – только ноги видны, — снимают то, что осталось… и эти останки не могут иметь отношения к Богу. Совершенно иная позиция… Ересь. Впрочем, «Снятие с креста» — тема особая и не менее плодотворная. В нашем примере, кажется, прав Беллини…

И самое первое, самое главное: не всем перечисленным мастерам удалось сохранить эту атмосферу таинства, прикровенность происходящего события, которое, видимо, людям никогда не удастся прочесть до конца…

Голгофа остается непостижимым величайшим событием мировой истории. Простые трактовки тут самые опасные и самые бесплодные.

 

Тема Сальвадора Дали

Когда видишь этого Христа, обычного человека, прибитого к кресту огромными гвоздями; когда созерцаешь эти кресты, облитые, заляпанные елеем, а также угрюмо молчащих апостолов, не видящих и не умеющих понять Его слова — кажется, это все весьма скептический взгляд на возможности религиозного возрождения человечества…

«Христос Сен-Жана де ля Круа» (публикуется рисунок из Авилы, Испания) – это идея летящего на кресте Спасителя. Дали так строит композицию этой картины 1951 г., что Христос, кажется, летит прямо на зрителя. Это эффект, обратный вознесению или преображению, традиционным мотивам в живописи.

Христос обыкновенно мыслится как Восходящий на небо, преображенный в некий дух: Он уходит от нас, Он иной, небесный. Тут же крест со Спасителем летит, отражаясь и разверзая сферы; восхождения нет, напротив, тело свесилось к земле, повинуясь совершенно естественной силе тяжести, словно нет силы Духа, подъявшей Его над землей…

Это какой-то невольник креста, с которого ему не дано сойти. Кажется весьма произвольной, чисто «параноической» композицией, не имеющей никаких реальных философских мотивов… Оригинально!

Потом смотришь альбом дальше…

 

Вот «Гиперкубическое тело» (Corpus Hipercubus, 1954 г.) из музея Метрополитен: сначала кажется все же традиционным распятием. Потом понимаешь, что «гиперкубический» крест значит именно некое крестообразное тело, висящее в пространстве над землей, которая тоже, в некотором роде, «гиберкубична», странным образом отражая в своем рисунке висящий над ней крест. Тело прибито кубическими гвоздями и совершенно не подходит, «мешает» конструкции, разрушая ее идеальную кубическую форму.

 С. Дали. Гиперкубическое тело

И снова парящий – как тот летящий – и снова Христос не может сойти со своего креста. В чем тут соль?

 

Когда читаешь внимательно Евангелие, обращаешь внимание на разрыв в словах Христа, если взять его речи все, как единый корпус, и тех речах, которые стали наиболее частыми в цитировании и интерпретации великой книги.

Например, часто повторяются слова о евхаристии и опускаются Его слова про «род неверный», цитируются речи о фарисеях и избранных, но забывают, что «мало избранных»; любят притчу о винограднике и забывают слова апостолам: «не сможете вместить»; перечитывают сцены чудес и забывают слова к апостолам о их бессилии от неверия; повторяют слова из притчи о сеятеле и почему-то не любят вспоминать эпизод с сожженной смоковницей; особенно любят слова о камне, на котором Петр утвердит Его церковь – и совершенно упускают описание процесса молитвы из Мтф.6… Короче говоря, мы весьма избирательно цитируем и понимаем Его речи.

Если конкретнее, исследующим и верующим нравятся речи, в которых надежда и завет, и вовсе не нравится расшифровывать слова досады и обвинения, обличения неверия самих апостолов и им подобные.

На знаменитой «Тайной вечере» апостолы сидят с закрытыми лицами, они совершенно не понимают смысл происходящего и не участвуют в преображении мира, которое творится в их присутствии. Могут ли люди вместить истину Христову? – Вот главный вопрос, который всегда вставал передо мной лично при чтении книги…

 

Он воплотился. Мука Его закончена, грех с человеческого рода смыт великой жертвой, и теперь… Но позвольте, как же наши новые грехи? Как же быть с нашим непониманием основных, важнейших духовных идей? Действительно ли человечество преобразилось, духовно воскресло с Христом? – Или это осталось лишь благим пожеланием, неким божественным планом, который может быть как угодно растянут во времени, да и во времени ли вообще он существует?

Что-то заставляет нас усомниться… Если окинуть беглым взором историю самой церкви, не говоря уже о неверующей части человечества, так сразу является уверенный ответ: нет, люди не только не возродились, но рядом с истиной Христовой, которая в мире есть, она живая правда, которая есть у нас, – так вот, рядом с ней существует самое полное и глухое непонимание и жертвы, и правды, причем не в самых темных головах…

Мы поняли и приняли жертву – мы не поняли Слова. Он остался на кресте. Жертва продолжается и продолжится Его мука до той поры, пока люди не прозреют – вот каким может быть сокровенный смысл открытия, сделанного Дали в этих сюжетах… Голгофа не имеет конца; Христос сошел с креста, но в нашем сознании она длится вечно.

Собственно, нельзя сформулировать это иначе – например, голгофскую жертву как деяние вне времени, это будет чистым манихейством, ибо Христос пострадал как человек плотский, «обычный человек», и Он чувствовал эту страшную боль, эти изощренные мучения ничуть не менее любого другого человека, только, может быть, что более, ибо был чистым и совершенно безгрешным агнцем. Отсюда, жертва была принесена, тело умерло и не может быть на кресте, даже в какой угодно метафоре…

Возродившийся Христос имеет уже тело иное, и об этом волшебный эпизод с Марией, которая явилась с женами-мироносицами к камню на третий день… Этого нового Христа нельзя уже распять, Он преодолевает время и пространство, это тело небесное, а не земное, об этом теле мы ничего не знаем, и к жертве оно не имеет отношения, кроме разве раны, которую исследует Фома…

Что значит написанное выше: «остался на кресте»?

Значит очень многое; тут вступает в действие художественная многозначность образа, которую никак нельзя редуцировать к одному подтексту или значению. Например, мука принята, жертва совершена во искупление человечества, которое воспринимает ее до сих пор просто как страшную жертву, как вопиющую несправедливость, совершенную неким народом против всего остального человечества. Вот человечество и возлюбило более всего этот крест со Спасителем, но не потому, что тут великое таинство свершается, а именно как символ великого преступления, так что это самое человечество еще остается ветхим, еще твердит «око за око», и главная улика — именно распятие… А вы думаете, такая трактовка голгофской жертвы совершенно невозможна?

Она глупая, я согласен, но кто сказал, что люди должны быть непременно умны и проникать в высочайшие таинства? Где и когда они их верно понимали? Даром, что ли, несколько столетий воевали из-за понимания смысла евангельских слов, и разве есть гарантия, что наконец поняли… Нет уж, скорее, я соглашусь, что слова эти совершенно во мрак ушли в наш бурный век искажений, утопий и заблуждений…

Он летит над землей во мраке небес, освящая простую идиллию – там рыбаки, спокойный пейзаж, море, — и бездна между Ним и этими рыбаками. Лика нет. Как и на второй картине: там тоже голова закинута ввысь в последней, видимо, мольбе к Отцу, и лика не видно…

Уже который раз в чисто сюрреалистическом «бреде» оказывается нежданно пронзительная духовная интуиция и глубокая идея.

 

Это «гиперкубичное тело» — тема посложнее…

Возможно, присутствие Галы помогает понять этот сюжет вовсе не как Голгофское распятие, а как распятие творческое. Отсюда перестановка гвоздей, да и вся эта гиперкубическая конструкция говорит, скорее, о некой творческой идеальной проекции, художественной конструкции в пространстве. Весь этот участок – некая отдельная территория, отторженная от мира мрака вокруг нее, и Гала – как кардинал перед распятием на картинах Кранаха или Дюрера, это ведь традиционный сюжет «с донатором» или патроном.

Так понятый сюжет предлагает несколько увлекательных трактовок. Например, нелепая поза – прошу прощения за этот оборот, распятие не может быть ловким и красивым (если только у Рубенса), — но ведь тут человек вообще не имеет никаких опор, оказавшийся как бы случайно на этой конструкции, которую невозможно назвать крестом: он именно прилеплен к ней, прибит как некое дополнительное тело, нарушающее, кстати говоря, идеальную конфигурацию кубов…

«Быть сораспяту с Крестом…» — прочитал я тут недавно завет, перечитывая нашего великолепного Иннокентия, — так вот тут, видимо, и происходит подобное «сораспятие». Художник следует за Христом, он повторяет в ином масштабе, конечно, путь Христа – этому и всех нас учили отцы церкви с незапамятных времен. А повторение этого пути связано, в первую очередь, с распятием его, художника, на кресте творчества. И тут он становится именно жертвой, его приносят в жертву – ненужное, приколоченное тело, — а остается совершенная конструкция – опус. И муза бессильна ему помочь.

«Нести свой крест» — формула известная, так что крест – это дело, да-да, это главный опус художника, как и великое дело Христа: оно продолжается, когда мы дышим, спим, работаем или спокойно лжем близким – и, как вы сами понимаете, нет Ему отдыха или хоть малой передышки в этом вечном труде и вечном полете между сфер. Так вторая картина бросает отсвет на первую, разъясняя ее.

Если все это похоже на правду, то остается вопрос о самом кресте. Но это уже другая тема.

 

Христос действительно принес людям свободу — другое дело, как они с этим даром обошлись (примерно так же, как и с прочими), и размышление о жизни как распятии, жизни как жертве и страдании – погубите душу свою во имя Мое – главная идея этой темы.

Человек желает претвориться, взойти по лестнице Духа, и путь лежит через Голгофу – как познание, сострадание и осмысление и жертву.


1. Иннокентий Таврический, изд. СПб, 1904 г, т.9 с. 241.

В.Б. Левитов
13 декабря 2017

Показать статьи на
схожую тему: