Даная

По Шеллингу

Высокий шедевр всегда несет в себе настоящую философию. Очевидно, что вскрыть смысл произведения до конца весьма сложно, вообще проблематично, — можем ли мы даже корректно сформулировать такую задачу, — поэтому кажется вполне приемлемой попытка проводить анализ какого-то одного аспекта, например, рассмотреть произведение, только с философской стороны; и менее того, почитать лекции Шеллинга и вдруг найти там поразительные идеи, раскрывающие самую суть знаменитой картины Рембрандта.

Рембрандт. Даная

Бог

Шеллинг пишет в статье «Об отношении реального к идеальному в природе» о том о-душевлении, которое составляет суть творчества и творческого восприятия природных явлений:

Одушевление есть облечение единичного целым 1

— в его философии свет просветляет основу; единое, Бог, одушевляет единичное. Человек – это единичное. Личность едина, однако несет лишь разрозненные следы цельности, слабо поначалу связана с Единым, с «целым». Личность гибнет, осуществляясь. Слова Христа о том, что следует «погубить душу свою», чтобы спастись, – это самые важные слова для понимания любой духовной эволюции человека.

Шеллинг пишет далее:

Всякое осуществление в природе покоится именно на этом уничтожении, на этом становлении прозрачным для связи связанного в качестве связанного (2.41)

— тут мы непосредственно погружаемся в шедевр Рембрандта, ибо там Даная, заточенная в подземелье во избежание трагедии, именно становится прозрачной – раскрывается и принимает Бога. Вся ее поза говорит об этой готовности, этой духовной жажде, стремлении к связи с Единым.

Изображая существо в это мгновение расцвета, искусство изымает его из времени, сохраняет его в его чистом бытии, в вечности его жизни (2.62)

Тут Шеллинг дает формулу великого искусства, формулу шедевра, и Рембрандту удается изваять женщину в ее «чистом бытии» — светлую, стройную, она вся состоит из мягких овалов, ни одной острой линии, истинное торжество чистой женственности, пронизанной золотым сиянием…

Художник как бы изымает ее из мира частности и индивидуальности, таким образом возвышая над плотскими желаниями и вожделениями – именно поэтому мягкая и женственная, влекущая и горячая натура пробуждает чистые и сублимированные эмоции.

Основная мысль эстетики Шеллинга – о борьбе основы и света – претворяется Рембрандтом столь же ясно и чисто. В основе есть все, однако эти элементы пребывают слепыми, тяжелыми, материальными, не знают своей сути и судьбы, они по существу еще не живут, их нет. Напоминает женщину (и мужчину) в период созревания, когда человек еще не ведает своего пути, предназначения, когда не звучат или звучат весьма смутно высшие зовы…

Но вот наступает зрелость. Начинается активное самопознание. В своей основной гносеологической книге Шеллинг описывает, как

Поднятое из основы добро связывается в вечное единство с изначальным добром; рожденное из тьмы на свет соединяется с идеальным началом как член его тела… (2.148)

— так человек из телесного преображается в духовного, причем не каким-то высшим движением, исключительно чудом, но именно само-сознанием, постижением своей собственной природы и выходом из нее; все это имеет важнейшее значение для понимания психологии женщины, пробуждения в девушке – женщины… Это миг волшебный и загадочный, его надо уметь понять и принять. У Шеллинга и в «Философии мифологии» продолжена эта мысль:

Человек в своей изначальной сущности не имеет никакого иного значения, кроме как быть полагающей Бога природой (с. 316)

Ожидание Бога и приятие Бога и есть цель нашего развития, всей нашей судьбы. Таким образом, в Данае, кроме мифа, о котором мы еще поговорим, изображен человек вообще – человек, замкнутый в тесные пределы мира сего – а это и есть подземелье, у Достоевского подполье и пр. – и этот человек стремится вырваться из тесноты и мрака – на свет — преодолеть тяжелую мертвую основу, преодолеть материальность своего бытия.

Светлая фигура, вздымающая руки к богу, раскрытая и ждущая небесного огня – вот идеал человеческой судьбы и познания. Потому что сам человек, продолжает Шеллинг, есть развитие, движение:

…он и есть сознание Бога, не у него есть сознание Бога, а он есть это сознание, и лишь в таком не-акте, лишь в таком не-движении он есть истинное полагающее Бога начало (2.317)

Это сознание, это движение овладевает душой, «как судьба, как всесокрушающий рок», и возможно, надо ощутить себя в положении узника, ощутить, что вокруг нас – подземелье, потому что если вы полагаете, что живете в цветущем и счастливом мире и все у вас превосходно, и душа более ничего не жаждет – что ж, тогда и не будет золотого дождя, и нечего вам ждать от жизни, кроме того, тогда вообще незачем глядеть на великие шедевры.

 

Подсознание

Шеллинг понимает, что этот процесс не может быть абсолютно ясным и сознательным, поэтому

Только противоречие между сознательным и бессознательным в свободном действовании может пробуждать творческий импульс художника, и только искусству дано… разрешить в нас наше самое глубокое противоречие (1.475)

В конечном итоге, я совершенно убежден, что художника волнует на самом деле лишь одна проблема, один роковой вопрос, одна тема – это тема его собственной судьбы. Об этом все самые важные мифы нового времени, и такими они были всегда, начиная с Греции. И картина Рембрандта, конечно, не только реконструкция мифа и не только размышление о женском…

Тут творец понимает, где единственный источник света. Мир – подземелье, свет дарует Бог, разумеется, в этом контексте, уже иной — не Юпитер… Душа и ум мастера ждут Его и раскрыты к Нему, и золотой свет на картине охватывает все, преображает мрачное подземелье с угрюмой служанкой в сияющий чертог.

Однако это движение основано на противоречии – а без оного вообще нет никакого движения и никакого развития, – и это противоречие между бессознательным устремлением и (в значительной степени) сознательным творчеством. Творец вершит все сам, реализует свой замысел – этот замысел ничто без тайного стремления, без Божьей благодати. «Только искусству дано — указывает Шеллинг, — разрешить это противоречие и даровать цельность» творческому импульсу и самой душе художника: он ощущает себя творцом, призванным Богом.

В этом контексте, совершенно очевидна коннотация: Даная есть душа мастера, устремленная к Богу, и Он является как

Неведомое… абсолютное, в котором содержится общая основа предустановленной гармонии между сознательным и бессознательным 2

— и без Бога мастер не может установить эти соотношения и достичь гармонии. В этом, видимо, одна из ключевых философских интуиций картины.

В сущности, гениальное творчество вовсе не пытается установить какие-то ценности, весь смысл его в преображении. Оно стремится к этому всеми силами и средствами и, по сути, не ведает иной задачи. Может быть, это главный индикатор гениального:

Каноническое искусство имманентно этому миру, оно не трансцендентно. Оно хочет лишь культурной ценности, не хочет нового бытия 3.

А создание нового бытия невозможно только силами человека, даже если он гениальный мастер. Но это остается главным импульсом, направлением всех мыслей и усилий. Поэтому гениальное творчество не может быть вне Бога, вне духа. Вл. Соловьев написал:

Это есть превращение физической жизни в духовную… 4

Поразительно точное описание происходящего на картине Рембрандта, которому удалось в этой солнечной фигурке отразить и общечеловеческое стремление к идеалу, и женское в своем расцвете и становлении…

 

Женщина

Миф о женщине, которую мужчина прячет от мира, пытаясь сделать своей собственностью, владением, полностью доминировать над нею, смять и уничтожить ее природу и свободу, – все эти темы слишком известны, и все они есть в мифе о Данае. Ее помещают в подземелье, изолируют от мира и его соблазнов (потому что, по пророчеству, ее сын должен убить отца), однако женское нельзя уничтожить. Пол есть одно из основных начал в человеческой природе, надо уважать женский пол, если вы вообще хотите, чтобы род человеческий не иссяк…

Женщина ждет бога. Это прекрасно гармоничное, светящееся золотом тело застыло, окропленное золотым дождем… В женской природе это вечное ожидание, жажда оплодотворения как одухотворения, — в мифологической плоскости они едины, — женщина более природное существо и уже поэтому сильнее стремится реализовать природные функции – функции почвы, матери, цветка и пр.

Мужчина в мифе – царь, он правит и рассчитывает, он несет ответственность за судьбу народа. Он знает многое и на этом знании основывает свое правление, он рационален; а женщина – таинство, и невозможно рассчитать ее участие, страсти и влечения, которые она породит. Осторожный Акрисий в мифе противопоставлен герою Персею, который неизбежно свергнет его.

Женщина – Даная – жаждет родить, в этом ее духовный удел и завет, и смысл ее жизни; в какой-то мере читаю в этом мифе вечную неполноценность мужчины: он не в силах родить, не может сам продолжить свой род, не владеет таинством и потому всегда неуловимо уступает женщине, использует, например, совершенно противозаконные способы ее изоляции, удержания и пр. Женщина всегда побеждает.

Она побеждает еще и в силу особых отношений, которые складываются в мифах у героинь с богами: женщина побеждена Зевсом, он овладел ею – но она рождает героя, то есть выполняет свою миссию, посему все эти погони и метаморфозы, столь высоко воспетые Овидием, — они всегда торжество женщины.

Но все это немногим удалось прочесть в мифе…

Даная Корреджо женственна и мила, Даная Тициана слишком велика и тяжела; хотя вся она расслаблена, удовлетворена божественным дождем, тут миг счастья и блаженства, доступный женщине. В какой-то мере эта Даная дает нам лишь войти в миг ее блаженства, не разделяя его. Рембрандт пишет совершенно другой образ.

Его Даная только пробудилась, она, как цветок, еще только раскрывается первым жестом к Богу, первое движение отдаться – сдержанная полуулыбка, таимое предвкушение – движение самое упоительное и несравненное из всех женских движений!

Однако в подтексте этой сцены я вижу и более глубокую мысль о женском стремлении к совершенству. Мы привыкли рассматривать ее как более прагматичное и земное существо, и на этом успокоились. Такое поведение вообще свойственно мужчине, который рассматривает явления однажды и навсегда, в статике; в то время как они на самом деле существуют постоянно и в вечном развитии. Так вот, эта духовная жажда, стремление к свету и богу, стремление дать плод от высшего – интуитивные и весьма важные черты женственности, ускользающие от простецкого мужского взора.

Подтекст в том, что даже не в подземелье, даже в обычной ситуации, даже в ситуации мирского счастья и удовлетворения всех своих насущных потребностей – женщина все равно, вопреки всему, стремится к этому освящению плода, называю это сложное психологическое движение, это духовное устремление, не находя для него адекватных слов…

Ею нельзя владеть. Нельзя вообще владеть живым мыслящим существом. И нельзя владеть женщиной, уже потому что это она владеет тобой — для продолжения рода, и ваше соитие всегда имеет более глубокий метафизический смысл рождения жизни. На его фоне, представьте себе, каким мелким выглядит плоское мужское вожделение!

Более того, это стремление, чисто женское и глубинное, способно возвысить мужчину, и тут открывается весьма интересная метафизика их отношений: каждый пол, получается, обладает своим светоносным началом, своим высшим стремлением, и не следует одному гасить стремление пола противоположного. Напротив, в идеале, они взаимодействуют, обогащая общий порыв.

 

Заперев женщину в подвал, в подполье, — полезное тут слово, — мужчина теперь никогда не познает этого золотого дождя, этой свободной женской ласки, любовь для него будет захватом, трофеем, плодом самодовольства и гордыни и никогда не станет свободной лаской, светоносным творением любящей женщины, таящей совершенно иные дары…

Она будет жить своей жизнью, тайной жизнью, непостижимой для грубого мужского ума. Таким образом она постигнет со своей, женской, стороны ту «реальность высшего бытия» 5, о которой писал Шеллинг. Тем же, кто сомневается в возможности подобных прямых параллелей и экспликаций, цитируем еще одну его мысль, которая, может быть, оправдает нашу попытку:

Философия объективируется лишь художественным творчеством 6

* * *

Тициан. Даная

Эротизм критики находят даже у Тициана – я бы назвал его лошадиным эротизмом, — но в этой золотистой раскрывающейся бабочке он явно есть; и его нет, потому что образ слишком высок для того, чтобы служить лишь возбуждению низких инстинктов?.. На самом деле, это совершенно другое чувство, и его не так просто описать; это тонкий эстетический эротизм, не просто влечение к любой женщине для удовлетворения, но движение любви – именно, она пробуждает мгновенное движение или воспоминание о любовном порыве, с его высотой, освящением тела и каждого волоска любимой, и одновременно страстью и сдержанностью, высшей деликатностью нежности и пр. Думаю, именно поэтому «Даная» — непревзойденный этюд женской наготы.

Художник нашел тут идеальную позу для своей модели. Ее маленькое, плотное тело с прекрасными и волнующими формами, золотистое и нежное — ничего лишнего, только чувственная, мягкая, хранящая тепло постели плоть! – зовет бога, готова к приятию таинства Жизни.

Но самое поразительное, парадоксальное, что при всей этой чувственной силе, образ выявляет и совершенно другое: любование. Художник дает нам полюбоваться этим телом, которым мужчина не может владеть (повторяю эту мысль), оно таит свое совершенство вопреки его козням и вожделению, ревности и табу, оно навсегда остается великой тайной Творения Божьего.

Я хочу сказать, что вот тут, в этом алькове, что-то высшее мешает тебе войти и просто овладеть ею; твой натиск может увенчаться успехом, однако она навсегда останется в себе, не откроется, ты не познаешь ее, выражаясь несравненным библейским языком. Она обречена богу.

Тут смысл женского ожидания, женской программы жизни и женской мечты. Она в своем мире грез и иллюзий, она превращает своего мужчину в бога или втаптывает его в грязь, как сатану. И мы никогда не войдем в этот ее мир, в этот тайный альков, где бог сходит к ней и окропляет золотым дождем… ты был ее богом, а теперь уходишь, твой час минул, твое золото угасло.

Вечное таинство женской любви есть в этой бессмертной картине.


1. Ф. Шеллинг. Соч. в 2х тт. М., «Мысль», 1989, т.2, с.39.

2. Т.1, с.474.

3. «Философия творчества, культуры и искусства». М., 1994, т.1, с.219.

4. В.С. Соловьев. Соч. в 2х тт. М., «Мысль», 1988, т.2, с.398.

5. Ф. Шеллинг. Соч. в 2х тт. М., «Мысль», 1987, т.1, с. 476.

6. Там же, с.483.

27 ноября 2018