ГлавнаяARTEИдеиСтражПриключения гения. Абсурд

Приключения гения. Абсурд

в своем жизнеописании Сальвадор Дали рассказывает о встрече с Фрейдом; он долго хотел добиться этой встречи, произвел на профессора большое впечатление – испанского фанатика, — и думаю, что вообще психоанализ сыграл большую роль в той тайной жизни сознания, которую наш гений пытается описать

и тут у меня возникает вопрос

дело в том, что наше ироничное отношение к психоанализу – выраженное предельно ясно почти у всех крупных авторов второй половины ХХ века – объясняется именно отвержением детерминизма: психологи объясняют мне мои внутренние порывы и комплексы, и движения, и пр. – а я полагаю, что картина несколько иная

во-первых, она сложнее, тут больше уровней и конфликтов, и движений, и таинств; во-вторых, во мне есть некие основные состояния, которые они не могут описать – короче говоря, я не букашка и описать меня им не удается; в первую очередь, потому что во мне есть абсурд

моя человеческая воля стремится к неким невыразимым высотам, я духовное существо, а потому вообще не могу быть описан при помощи такой линейной психологии и всякого анализа снов и пр. – они могут поймать меня на сне (полет – эрекция, падение – желание, обнаженное тело – неудача), но это лишь искажает настоящий образ

они могут дать проблему – не образ, в котором сотня проблем, тупики моего разума — не мой абсурд; таким образом, психоанализ и абсурд противостоят, хотя последний и претендует на раскрытие именно абсурдных движений и поступков, и видений; на самом деле, в глубине своей, он рационален, даже научен

что же мы видим у Дали?

естественно, для лучшего понимания всего этого бреда – точнее, в попытке разобрать, разгрести все эти кошмары, которые он истово выволок на свет Божий, вселив отвращение и недоумение в читающую публику (надо ли художнику швырять в толпу бесконечные исповеди и саморазоблачения? – они уничтожают само творчество)

так вот, разбирая все это, лучше всего взять тему женщины как тему наибольшего напряжения нашего гения; и мы увидим, что он пишет любимую совершенно по-разному, она играет самые разные роли

то она распадается на атомы, то, напротив, поражает гармонией тела, играя роль Леды – то это павильон, пустота – то напротив, это «Анжелюс», непроницаемость каменной глыбы, застылость формы – и обреченность

С. Дали. Моя жена, обнаженная, смотрит на собственное тело, ставшее лесенкой, тремя позвонками колонны, небом и архитектурой

 

С. Дали. Атомная Леда

Я избегал девушек, которые со времен криминальной сцены в «Мулен де ла Тур» казались мне самой большой опасностью для моей души, такой уязвимой перед бурей страстей. Однако я собирался быть всегда влюбленным – но при условии, что никогда не встречу предмет своего желания, девушку с перекрестка соседнего города, которую я точно не увижу.

Эти влюбленности, все более и более нереальные и неудовлетворенные, позволяли моим чувствам скользить от одного женского образа к другому посреди самых страшных душевных бурь. Из этого я извлек веру в непрерывность женского перевоплощения, будто бы я был влюблен только в одно существо с тысячью лиц, целиком зависящих от моей всемогущей воли.

он не познал женщины и не стремится к этому, словно предвидя ту бурю, которую принесет это знание; тут не просто страх девственника – глубокое стремление охранить свое творчество, свой Дар

это иррациональное состояние, которое постепенно становится для него нормой; он совершенно абсурдная личность, которая привыкла давать абсолютную волю всем своим импульсам; он свидетельство утери разума в современном обществе и человеке

Мои товарищи восклицали: «Он поистине сумасшедший!». Я наслаждался этими словами.

современный Гамлет эдакий…

но быть сумасшедшим и в то же время гениальным художником — не так просто

и у него трудно сначала понять, все это игра, имитация или настоящие искания? – впечатление, он просто нашел способ мистификации публики и превращает горы в лица и наоборот, дробит или собирает на холсте несовместимые вещи etc. – что все это, его глюки, психоаналитические фантомы или полноценный абсурд?

*

вообще, вот вопрос: существует ли разумное стремление к абсурду? – сам вопрос кажется глупостью

то есть, не на бумаге, не на холсте или пленке, а в жизни, в своем поведении, речах, отношениях с людьми? – я полагаю себя совершенно нормальным человеком, который никогда не выдавал таких штук, которые он описывает в своих книгах; более того, подобные выходки всегда вызывали мое естественное отвращение

однако в последние годы что-то переменилось

я осознал неуклонное движение к стадности; людей все более прессуют в эту пресловутую массу – при помощи ТВ, кино, моды, журналов, слухов, потребления и сотни иных методов; так только ими и можно управлять

и получается, что книги или картины мало что могут тут переменить; то есть, мне лично они дают направление, и я понимаю, что просто обязан воспротивиться этому движению, чтобы не стать частицей обезличенной массы – я должен жить иначе, мыслить иначе, как угодно – но иным образом

я создаю иной образ

и вот, я замечаю охлаждение ко всему общему, нет стремления публиковаться, заявить некие идеи, объяснить кому-то что-то…

да если уж на то пошло, я и не вижу субъектов, они распадаются, разрушаются, с потрясающей готовностью обращаясь в нечто безликое с общими идеями и представлениями, стандартными вкусами и потребностями – прочь, к черту все это!.. и вот, я уже готов на безумие

практически – делаю иное, по-своему, целенаправленно, не сообразуясь ни с кем и ни с чем – это моя жизнь, а потому единственно возможная, настоящая, моя судьба – а потому в ней есть высший смысл, и вы можете все заткнуться на эту тему!

и я оправдываю каждую нелепость, которую совершил в сопливой юности – по глупости? – это была святая глупость! – и каждую ошибку, потому что она дала мне великие прозрения – и вот теперь я начинаю по-настоящему понимать этого безумного гения, в чьем сознании содержалась настоящая программа свободы

*

хорошо, но как быть с творчеством, которое есть высшая форма человеческого существования?

потому что идея «автоматического письма» — это, конечно, хорошая идея, однако практика опровергает ее на каждом шагу: не получается ли у Дали, что его якобы автоматическое письмо на самом деле уж слишком неавтоматическое, слишком наполнено реальными находками психоанализа?

и тогда, представляет собой невообразимый синтез несовместимого, чистую эклектику – уже не по манере, а по сути, по идеологии – что плохо для любого творчества…

почему? – да потому что такое творчество может, конечно, поражать находками и выходками, но не обладает внутренней силой и убедительностью – и подрывает саму идею, которой служит

С. Дали. Галатея сфер

думаю, женщина, для него, так и осталась энигмой; если каждый из нас покопается в собственных опытах и ощущениях, он признает, что в каком-то глубоком смысле – это так и есть, ну, разумеется, я говорю о глубоком смысле, а не о современной ее роли, думаю, навязанной…

сохранить образ женщины – найти его, осязать, видеть, понимать, представлять – важнейшая задача искусства, еще и потому, что в жизни это становится все сложнее, да это просто стало уже почти невозможным проектом; и ему удалось выразить абсурд происходящих метаморфоз

распад образа, обреченность, навязанные роли – все это ясные черты типа в его развитии, и при этом все-таки гениальный «Анжелюс» — в любом варианте — остается непревзойденным

*

Я стоял, вцепившись в перила балкона, пораженный очертаниями туч, … казалось, я вижу в них все хаотичные фантазии моего детства, погребенные в забвенье и чудом воскресшие в тугой пене сверкающего кучевого облака. Крылатые кони во весь опор неслись оттуда, где клубились женские груди, дыни и колеса моих желаний. Облако в виде слона с человечьей головой распалось на два облачка поменьше, которые превратились в двух гигантских бородатых борцов, чьи тела бугрились мускулами. Еще миг назад отдаленные друг от друга, они сближались с бешеной скоростью. Страшный удар! Я увидел два тела, проникших одно в другое, смешавшихся и образовавших смутную кипящую массу…

два тела, проникших одно в другое

два тела, никогда не способных проникнуть друг в друга

женщина, в которой растворяюсь

женщина, которая остается непостижимой скалой

Мое воображение занимали все недостижимые женщины, которых я пожирал глазами. Перед зеркальным шкафом я занялся «этим», как жертвоприношением себя, стараясь продлить это как можно дольше и перебирая в памяти все образы, увиденные в течение дня, чтобы они явились мне и явили то, чего я желал от каждой из них. Смертельно изнуряя себя четверть часа раздраженной рукой, я наконец с животной силой вызвал последнее наслаждение, смешанное с горькими слезами. Сколько было женских ляжек в Париже! И ни одну я не залучил в свою кровать, куда свалился в одиночестве, без мыслей и чувств

С. Дали. Археологический отголосок «Анжелюса» Милле

у гения много родовых черт; мы их знаем или догадываемся о них, потому что гении всегда были окружены предельным вниманием (к сожалению, чаще уже усопшие – а может, им в этом повезло?..)

он гений хотя бы по этой одной черте: он готов на любое безумство, не сдерживает порывов – ибо они его хлеб и воздух, — но сохраняет цельность, не разменивает чувственность по пятакам

одно чувство – одна женщина — навсегда

такое чувство одно способно снять абсурд мира сего (о, тут у нас очередная идея: мир обладает собственным абсурдом, который трудно отрицать; таким образом идет борьба абсурдов, а это уже легитимность)

любовь есть чистый, высокий, ослепительный абсурд, моя радость, и жаль, что ты этого не поняла — и она одна может даровать мне цельность и радость бытия; все прочее – фикции, ради которых не стоит мучиться, задавать вопросы и искать ответы и писать эссе – и читать их

*

новое искусство сталкивается с проблемой жанра: ему просто не хватает старых жанров, а вот придумать новый не так просто; да ведь мало придумать – его надо еще ввести в оборот, разъяснить, утвердить, назвать… целая эпопея!

отсюда, проблемы, которые стоят перед комментатором, перед любым ценителем, который желал бы осмыслить, утвердить – или отвергнуть данный опус или гения; лучше пояснить это на примерах, да хоть сам Дали: это ведь не живопись

точно так же «Андалузский пес» — это не кино; это некий иной жанр, призванный будоражить, позже такие штуки стали называть хэппенингами, или проще — кошмар

подобная характеристика, вроде бы, уничтожает его творчество, на самом деле это вовсе не так; он писал вещи, которые я могу назвать синтезами – но такого жанра тоже нет, и в этом искусство ужасно консервативно

точно так же Бродский – это не поэзия, хотя я вполне могу назвать это лирикой; однако тут противоречие, не так ли, ну и пусть торчит противоречие, могу себе позволить; но ведь эта тягучая интонация, эта отрешенность и односторонность чужды поэзии как гармонии, уж скорее, это лирические монологи, но такого жанра тоже нет

нам предстоит найти эти жанры

художники намного обогнали теоретиков и критиков; иногда кажется, слишком на много… и часто я ощущаю себя неуютно в этой безграничной свободе и вспоминаю известную фразу Достоевского насчет того, как «широк русский человек, я бы сузил…»

*

моногамия – очень важная черта; в ней есть таинство

желание может вздымать меня, мучить, я прихожу к шлюхе, ложусь рядом с ней и перестаю что-либо ощущать; мы лежим рядом и ничего не чувствуем, и оказывается, что я желал только тебя, любимая, и без твоего аромата, твоих глаз – все теряет смысл

а я не могу без смысла, не могу совершать механические действия; во мне вообще нет ничего механического, автоматического (кстати – по поводу метода! – это просто особая область искусствознания: писания гениев и как их оценивать)

я равнодушно смотрю, как она пытается массировать меня, но все мое существо уже встало на дыбы против этой мастурбации; странное дело, в крайнем случае я могу сделать это сам, озаренный моим видением, ошеломленный живым желанием – но не с мертвым мясом!..

моногамия сохраняет мою цельность, некую невинность(?), поверх всего опыта и всего пережитого; я многослойное существо, тут есть цветущая сложность, которой причастна и плоть

но самое странное и поразительное: моногамия непостижима для женщины

видимо, она слишком любит разнообразие, пестроту жизни, лишена цельности и поэтому не может вообразить, чтобы любимый мужчина хотел только ее и мог бы жить лишь с ней; именно отсюда ревность, она подозревает и пр.

сколько раз в глухой обиде я сидел часами на кухне! – но женщина не понимает этих обид, не понимает своей исключительности, она живет обычной жизнью, моет посуду и ложится в постель читать… о, наши идеалы! – они поистине смешны

я не далек от совершенно уже крамольной (просто сюрреалистической) мысли, что женщина вообще не способна понять, что такое настоящая высокая любовь; она испытывает такое чувство в виде вспышки – бах! — и угасло; в общем, неисповедимы пути Господни…

*

чтобы понимать эту живопись, нужно особое состояние; вы понимаете не ее – а свой образ, свои мечты и фантазии, то состояние, в которое она вас приводит; короче, чтобы понимать ее – надо нести это в себе, ну и немножко понимать самого себя, что тоже проблема…

поэт или художник живут в своем мире, это банальность, но они действительно живут в мире ином – вот это понять не так просто; их жизнь – аллюзия, в которой они замечательно себя ощущают и вне которой не могут жить

по сути дела, полагаю, они ненормальные – в том самом простом смысле, что у них сдвиг, они не живут вполне в обществе, они в ином, а без сдвига это сделать было бы невозможно — и поэтому они в своем творчестве приоткрывают углы запретных миров – нам открывают тайное в нас самих, наш бред, тайные мечты или веру, которую мы отвергли еще в юности, идеал, гармонию и мн. др.

такое искусство сохраняет величие и самый сокровенный смысл нашей жизни; собственно, для меня лично, давно уже в обыденной реальности, где угашены все эти высшие смыслы, нет ничего интересного, не говоря уже о священном – все осталось в вере, искусстве, гении

эти аллюзии, фантазии, эти опусы – величайшее наше достояние, к сожалению, пока не освоенное; однако это естественно, потому что его освоение будет соразмерно содержанию, такие вещи не даются разом…

моя жизнь – тоже аллюзия, я брожу в катакомбах смысла, нахожу драгоценности идей и образов, и символов, и знаков, мои милые вещицы, которые я кручу в руках, коллекционирую и вижу во сне… и поэтому, мне кажется, я понимаю их: аллюзии смыкаются, дополняются, роднятся – или бывают чужды, как мне чужды фантазии Дали; только тут и чуждость иная

это просто совершенно иной тип существования

5 июля 2019

Показать статьи на
схожую тему: