Феноменолог

1. Определение

Макс Шелер пишет о смысле философии, что она, конечно, является познанием, но, во-первых, она является причастностью сущности и приближением к этой сущности вещей, и если она исследует святость, «то мудрец должен отойти в сторону в сравнении с святым» 1; таким образом, для познания и для того, чтобы войти в предмет и стать причастным его сущности, философ сознательно жертвует каким-то знанием и «подчиняется вещественному содержанию познанного» (144)

отсюда, возникает вопрос: что же это за странное познание, в котором мыслитель в любой момент должен отойти от познания? – и стать или эстетом, или святым, или еще кем-то, совершенно утерявшим свой инструментарий и первоначальную цель, т.е. философствование?

на самом деле, Шелер глубоко прав: философия есть именно потому царица наук, что она не только и не столько наука – она есть цельное знание либо органическая причастность такому знанию; а цельное знание не может быть выражено в терминах сухой логики, как бы того ни хотели сиентисты

она есть «причастность к подлинному» — с Платона бытует такое простое определение – а потому философ – человек, способный к метаморфозе, он подобен гениальному актеру, который забывает о себе и своем, перевоплощаясь и умея понять глубины состояния персонажа: если он смотрит на картину, он в этом мире и понимает глубинную сущность этого мира –

что касается знания, то оно становится безусловно вторичным, иначе философы давно сошли бы с ума, ведь ясно, что нам не дано сформулировать это цельное знание окончательно – просто потому, что оно неформулируемо в таких терминах, оно всеобъятно, да и попросту такой кодекс окончательных установок был бы ужасно скучен! цель не в познании, в движении по пути познания

 

2. Наука — не наука

попытки свести ее к «науке» делались и будут делаться всегда; полагаю, тут есть комплекс неполноценности слабых мыслителей, и у меня впечатление, что это вообще корень современной «науки»: туда стекаются люди, которым непременно нужно строгое удостоверение в силу слабости, чувства, интуиции, самого знания;

«философия, обладающая в числе прочего своей собственной – философской – идеей строгости, не обязана руководствоваться особой строгостью науки…» (151)

– она не должна уподобляться науке или чему-то еще, потому что она есть особая дисциплина и ей не нужны санкции кого-либо еще (как и искусству, и вере, и мн. др.)

но слабые мыслители нуждаются в удостоверении каждого шага — это похоже на детскую игру, в которой один изображает разных лиц, а другой ему не верит, и они ссорятся, пытаясь найти удостоверение правды; а его нет, потому что это особый вид деятельности – детская игра, и удостоверение – их фантазия и их радость, вот и все

так же точно разговор о поэзии, восхищение и прочтение подтекстов не могут быть удостоверены, потому что их удостоверение – ваше чувство, ваша радость, ваше ощущение легкости и причастности, а все прочее будет от лукавого, который любит мутить людей (а они только и ждут его, чтобы поддаться – от вялости душевной и пустоты)

«Научная философия» на самом деле – бессмыслица … и от «науки ей лучше держаться подальше» (152)

феноменология – это моделирование, и разница заключается в том, что обычный аналитик просто фиксирует какие-то вещи – просто говорит о вещах, в то время как феноменолог их создает; он, словами гениального Башляра, «создает живые формы» 2, он следует за «эксцессами воображения» (106) и не боится творить; именно, это чистое искусство, это творчество форм и содержания, потому что художник лишь намечает содержание:

произведение дает слепок, это какой-то выброс огня, сгусток энергии, синтез, который теперь можно рассмотреть, и в слепке – как в окаменелости, он видит сотни форм, значений: он именно наделяет мир значением, которого он лишен; думаю, недаром эта философия, точнее, эта технология воспроизводства высшей жизни, явилась в наше время угасания всех высших инстинктов –

это настоящая технология самосохранения человека, ведь когда Башляр видит в раковине «пример скорлупообразной вселенской жизни» (107), тут решительный выход в духовное пространство, в Космос, тут великая способность протянуть нить от ничтожного к великому, от мелочи к идее, к смыслу: это великая тропа к Смыслу

он пишет об «увеличительном стекле воображения» (105), но на самом деле это не совсем так: воображение, фантазия – лишь инструменты проявления глубинной наличной сущности, и когда такой художник в гнезде видит мир, это исконное свойство человеческого сознания создавать синтез мироздания, вмещать в своем чувстве – мир, в своем ощущении – Вселенную

творить значит очеловечивать: раковину, гнездо, лес, сад, землю – мир; Башляр живет в человеческом мире, и поневоле усомнишься, прочитав такое, что большинство человеков тоже в нем обитают… перед таким анализом всякий другой – только бледный слепок, невнятное бормотание, на которое просто не стоит тратить времени

 

такая работа очень трудна, потому что требует всего человека – а вот это выражение надо объяснить подробнее, потому что тут один из тех штампов, которые легко бросаем мы все, и на которые не хочется тратить времени – а зря: обычный текстолог или обычный орнитолог, политический аналитик или врач заняты одним, исследуют одно; соответственно, им нужно активировать какой-то один род качеств, цепочку ощущений

все мы знаем, как врачи могут болтать даже во время операции: не пугайтесь, они выполняют один привычный ряд действий, которые, по всей видимости, реализуются почти автоматически – и тем точнее; феномен является как признак не просто предмета, но — мироздания, самого сущего, и человеку приходится активировать самые разные цепочки знаний, ощущений, представлений

всякое сложное схватывание, а тем более – связывание требуют максимальной концентрации всего твоего существа, всех комплексов представлений, и в этом трудность такого анализа: тут нет почти никакого автоматизма, никаких протоптанных троп, никакой привычной работы; тут нужны те первоначальные ощущения – изумление, любопытство, потрясение, прозрение – которые не всегда наготове (и не у всякого!)

 

3.

поражает банальность отрывков о научных открытиях и живописность и глубина комментариев к художественным опусам: в творчестве выражается весь человек, и тут важна даже не его находчивость и фантазия, а именно (часто не чаемая им самим) цельность, которая и выражается в образе

Увиденный сквозь тысячи окон вымысла мир изменчив

да просто он снова обретает непостижимость иной цельности, чем человек: парадокс творчества заключается в том, что художник, который пишет пейзаж якобы для его познания, — и ведь действительно, он пытается вчувствоваться и стать частью этого куска природы, — на самом деле воссоздает его цельность, таким образом восстанавливая его непостижимость!

это совершенно поразительное подтверждение человеческой инаковости, и сколько бы ни болтали поверхностные умы про слияние с природой и пр. чушь, творец наверное знает, насколько он отличен от дерева или улитки, он ощущает в себе весь мир, потрясающую цельность Сущего, «образ и подобие» — и я иду за ним, раскрывая его отличие и утверждаясь в нем

в этом смысл моего анализа: я не просто объясняю творение поэта или художника, но еще раз проживаю его, иду за ним следом и утверждаю – каждый раз на новом уровне цельности, — свое отличие от камня; иначе, я перестаю быть человеком и могу обратиться в камень

В человеческой душе нет ничего незначительного 3 

 

«мы избалованы демократическим характером естествознания, когда каждому открыт доступ к доказанному знанию…» 4 — аристократизм феноменологии делает ее, вроде бы, совершенно непригодной для школы и даже для вуза – особенно с учетом того, какие у нас теперь вузы – но этот вывод неправильный, поверхностный; скорее, верно обратное:

именно знание, к которому «каждому открыт доступ» — мелочь, ерунда, просто груз, лежащий камнем на душе, препятствующий развитию в человеке творческих качеств, качеств анализа, переживания, вопрошания, удивления, соучастия, фантазии – всего того, что, собственно, и делает его человеком;

а именно в этом суть любой настоящей педагогики: она не принимает ученика за готового индивида, чью башку просто надо набить знаниями: она полагает, что его надо еще создать, воспитать его человеческие свойства, добиться – выражаясь языком даосов – «полноты свойств», вот тогда можно будет сказать, что это человек;

представление мира вокруг юноши не как мира готовых знаний (надо просто выучить и сдать – чтобы забыть навсегда, великая логика нашей убогой школы!) – а как мира феноменального, тайного, имеющего разные уровни проявления; там каждый текст имеет огромный горизонт поиска, подтексты, там бушует энергия Смысла, которую надо познать, раскрыть – и она укрепляет интеллект навыком и душу — светлой верой

только эта работа, как верно замечает М. Гайгер, требует особый тип субъекта, который приступает к такому анализу: огромной должна быть его интуиция, отточены и глубоки ощущения, велика вера в свое дело и желание отдать знание другому: у меня есть сомнение, возможна ли такая простая передача такого знания…

 

4.

классик феноменологии А. Райнах указывал на то, чего нельзя делать при объяснении и обучении: нельзя «держаться окрестностей вещи, лишь бы не анализировать ее саму», он писал про «безнадежные попытки определить нечто через то, чем оно не является» и о исторических обзорах, которые заменяют познание 5

такой учитель «скорее захватывает объекты и начинает ими орудовать, чем созерцательно их рассматривает и проникает в их собственное бытие» (355); «некоторые научные дисциплины принципиально избегают прямого сущностного усмотрения» (в качестве примера автор приводит математику, где властвует вполне цифирь вместо сущности – с.355) –

а в результате такого обучения ученик или студент получает массы общей информации, цифры, статистику, даты, аксиомы, законы, процессы – все это сваливается в какую-то бессмысленную кучу, и в его сознании синтезируется определенный образ знания: свалка ненужных вещей

и я просто вижу ухмыляющееся лицо учительницы, которая вздыхает и роняет небрежную и вечную реплику всех пошляков: «Когда этим заниматься? Тут бы программу успеть…» — нет, моя милая, дело не в этом! — а дело в том, что вы не умеете найти сущность, не умеете проникнуть в храм, а только болтаетесь вокруг да около, изображая обучение и «определяя нечто через то, чем оно не является»

увы, настоящие попытки научить детей сущности, анализу натыкаются на яростное сопротивление таких вот учителей, которые не потерпят разрушения этого сомкнутого строя профанации; а результат: воспитание ума, совершенно лишенного как настоящих знаний, так и способности их где-либо добыть

 

5.

мое суждение имеет неоспоримое превосходство перед объективным утверждением; это не субъективизм, напротив, я утверждаю лишь объективную наличность моего суждения, а не факт вообще (что такое факт вообще – я не знаю); однако Райнах прав, когда утверждает, что не всякий способен на такое восприятие (а всегда полагали, что всякий, и речь должна идти лишь об объективности личного взгляда: так ведь мы все разные!)

следует развивать способность восприятия – это просто революционный тезис феноменологии; «развивать способность сущностного усмотрения» (373, 375), тут условия преодоления субъективности, которые философия искала века; и «нет познания без предшествующего знания» (Шелер, 377)

и более того, Шелер указывает, что «безусловно, существуют границы естественного мировоззрения человека – по его «содержанию»» (383) – это формула современного этапа развития познания; ведь в самом деле, не должны же мы быть настолько нерешительны, чтобы оставаться все время на одном уровне знания –

нет, человек идет вперед и понимает, что уже владеет достаточным начальным знанием, чтобы предпринять познание высших сущностей – но при этом, ему свойственна скромность, понимание уровня своих личных возможностей – вот с этим у нас могут быть настоящие проблемы; то есть не всякий способен мыслить феноменологически и верить в собственное познание, это вопрос профессиональной компетенции

«содержание» нашей эрудиции и перцепции, наши чувства и разум находятся на разном уровне, и феноменология разграничивает эти способности, которые старая эпистемология не учитывала вовсе и все искала какие-то совершенно объективные условия познания – но их быть не может

более того, отсюда только шаг до мнения, что они и не нужны – она никому не нужна, эта объективная истина о данном пейзаже или стихе, человеке или Боге (даже если была бы возможна): это попросту скучно, редуцирует всякую философию и всякое познание; а мне, напротив, интересна ваша истина и другая, и третья; мне не нравится декламировать объективные (якобы) аксиомы – мне интересно блуждать в галактике означающих, трезво оценивая свои силы, однако и понимая с некоторой гордостью, что я нахожусь на уровне адекватного суждения о мире

 

из вышеуказанных основных положений следуют многочисленные следствия; вот, в школе мы разнообразим приемы и методики объяснения тех или иных явлений; например, мы полагаем, что ребенок может идти за нами; пока его ощущения и восприятие в целом недостаточно зрелы и опытны, ему приходится обходиться имитацией,

работа по системе «делай как я» кажется нам плодотворной, пока мы не осознаем вдруг совершенно отчетливо: такая методика возможна, но такая система порочна и заводит в тупик; дело в том, что имитация не есть настоящее познание, глубокое и аутентичное вчувствование (на языке феноменологии)

психология имитации и вчувствование – разные процессы, и если первый дается просто, для второго нужны некоторые важные жертвы: тут ученик развивает восприятие, тут нужно не сымитировать знание, а самому добыть его – что, согласимся, в сто раз труднее и представляет собой главную проблему настоящего обучения (но и его главный результат!)

мы развиваем не знание, а человека, наша задача: воспитать, построить, развить, открыть ему самому механизмы его личного восприятия, открыть дарование понимания и видения – вот настоящая задача обучения; и это задача чисто феноменологическая

 

6.

художественное слово – самый лучший пример такой работы, потому что совершенно очевиден условный характер всего материала: и конфликты, и герои, и описания, и места, где происходит действие, — все это совершенно условно и не обладает внешней физической реальностью

ею обладает вон тот старик, который идет по улице, стараясь держаться прямо, и о котором я ничего не знаю; а старик Карамазов известен мне как облупленный: он отчеканен в моей памяти со всеми деталями, это великая сила и глубинная идея – так кто же из них, для меня, — реален?

физическая реальность – условность (старик реален на 1%, только тем, что он движется – вон, ушел за угол и исчез), с другой стороны, эта художественная реальность реальна настолько, что без нее я не мыслю себя (она есть важный сегмент сознания и феномена под названием «культура»)

быть, существовать не значит только маячить перед глазами: это значит занимать некую нишу в сознании и осознании как процессе существования; старик Карамазов совмещает в себе не физический – все иные уровни существования¸ потому что он великолепный тип, он высокохудожественный образ, он идея, наконец, он некий порыв, стремление, хотя и задушенное и пр. – он обладает полноценной действительностью существования –

более того, мой натренированный феноменами аппарат восприятия вдруг отшатывается от собеседника в коридоре – его уверток, хихиканья и невинная ложь в каждом слове, его утаивания и умолчания, и я поневоле восклицаю: это и есть реальная жизнь?! — но такого просто не может быть! – ибо мы просто научились лгать и умалчивать, тушевать и скрывать, невинные улитки бытия — и к черту этого неизвестного старика!

но как же жизнь… реальная живая жизнь, которую искали классики? – я выныриваю из своего гнезда и стремительно окунаюсь в нее: интенсивное восприятие эстетики не закрыло – напротив, распахнуло двери в мир, потому что тем же обостренным восприятием я вижу и слышу этот новый мир – и воздух обжигает кожу!

однако не надо думать, что это просто и доступно каждому; это дар и это труд, так что феноменолог скромен и молчалив: любая пропаганда метода исключается

 

7.

эти открытия ставят совершенно иные задачи перед школьными предметами; говоря о научных открытиях, мы ставим задачу не просто свалить их все в память ребенка (потому что «он должен это знать» — зачем? для чего?), но ввести его в круг мысли, заставить предметы говорить (любимая формула феноменологов),

и литература становится совершенно другим предметом: теперь все уже знают про значение текста, но работа с текстом тоже может быть разной, проходить на разном феноменальном уровне: можно просто обращать внимание на эпитет или характеристику героя – то есть, брать материал из текста, а не из статьи в учебнике, и тут, думаю, разница невелика

а можно переживать текст во всей его полноте и глубине – во всех его измерениях — потому что писатель, поэт творит цельный кусок жизни, и феноменолог осторожно, и часто не менее гениально, раскрывает его – как раскрывают крылья бабочки, чтобы увидеть чудо рисунка

такие авторы, как Гастон Башляр или Ролан Барт, видят тайные движения, важнейшие идеи и подтексты, находят неисчислимые измерения в тексте, который воистину для них становится миром – галактикой значений; и когда ваш ученик блуждает по ней с вами, он понимает, какое это воистину чудо – художественный текст:

он понимает, что это мир иной, мир значений – в отличие от окружающего его вульгарного и плоского мира, в котором идиотским жаргоном заменили язык и разучились выражать свои чувства, и не могут двух слов связать; тут мир блистает цельностью и благолепием и дарует нам некий высокий прообраз

 

теперь у нас классические опусы застыли, как каменные глыбы – какие-нибудь огромные дуры с о. Пасхи, на которые все смотрят и цепенеют, и уважают, не понимая – просто в силу громадности и тайны; так и эти романы, из которых учительницы выжимают несколько нравственных максим и «воспитывают детей на художественных образах» —

то есть, тешатся иллюзиями, что воспитывают, потому что в этих самых детях нет ни одной черты из этих самых образов; именно поэтому литература, так препарированная, вызывает в учениках отторжение и отвращение – только после, годам к 30, человек возвращается к книге, чтобы снова почувствовать то неведомое и глубинное, чему его не смогли научить в школе

что же может дать эта великая литература? — да все, совершенно все: например, основные идеи, которых теперь не хватает даже на этой узкой политической арене: все партии на одно лицо; мы совершенно не исследовали еще наше сознание, традицию мысли и чувства, отношения и надежды

вспомнить эту русскую созерцательность, эти сокровища творческой лени, стихию общения, русский дом – великая тема, которая у нас уже, по-моему, совершенно поблекла с этим Львом Толстым, который комнаты описать не умел; мы разучились читать еще и потому, что лучшие из нас cледовали за великими философами, читали идейно – еще одно следствие совка (с другого краю!)

а литература наша не философия, и она воистину summa vitae, чтобы ее прочесть, нужен весь человек – да живой, активный, дышащий, а не скомканный современной пошлостью, сведенный к нулю убогими интересами и заботами; тут раскрываются все бездны фантазии, воображения – и я хочу спросить этих учителей, чем же вы занимаетесь, если не раскрываете эти бездны, не развиваете воображение детей!

и что это будут за люди, с неразвитой фантазией, не умеющие красиво и глубоко мечтать, еще и потому, что никто никогда не трогал этих струн, не объяснял, что это великие ценности, священные и лучшие струны человеческой души – а в это время унылый учитель диктовал скучнейшие правила и банальные догмы отжившей морали!

 

8.

кстати говоря, только через открытие мира можно прийти не к дурацкой современной демократии, а к настоящей русской философии, вот, возьмешь, например, одну картину из Гончарова: помните, в 9й главе – в знаменитом Сне Обломова, там спят вповалку и баре, и крестьяне после сытного богатырского обеда

и весь мир застыл в равновесии в эти часы полного бездействия, евангелической гармонии и неделания, когда никакая ссора, никакой конфликт невозможен; читаешь такой отрывок и навсегда отпечатывается в памяти эта гармония поверх всех социальных неурядиц и несправедливости, и барства, и пр.

потому что это и есть русская жизнь, несущая в себе зачатки общности, традицию мира поверх барьеров, поверх расколов – это и есть, по сути, та самая русская идея, которая и сплотила народы, и создала великую империю, и овладела огромными мертвыми пространствами, и пустыни превратила в рай

и ученик, читающий это умными очами, учится не задавать идиотские вопросы про справедливость, которой никто нигде не видел, и которая, как дурной призрак, мотается по нашим аудиториям – а он учится жить в разности состояний и возможностей, в мире с теми, кто богаче, кто отличается от него – жить в мире, а не ненавидеть их! — этому научил его художественный образ

память и воображение создают прочный мир, формируют цельное сознание, которое уже не растащат современные неурядицы и кричащие противоречия, весь абсурд этой буржуазной уродины, которая вылезла из болота истории; у Башляра «мечтатель в углу погрузился в грезу, скрупулезно, один за другим разрушая предметы этого мира…» 6

в эти миги каждое слово, каждое прилагательное наполняется огромным смыслом – формируется гиперсмысл, настоящий смысл жизни – вот до чего доходит великий исследователь, великий читатель; так литературный образ помогает перечеркнуть мир внешний и случайный, чтобы погрузиться в мир живой жизни:

Башляр пишет о «бессилии критического разума» (132) перед таинством поэзии, и сразу понимаешь: вот он, наш современный ум, привыкший к критике и насмешке и утерявший совершенно способность погружения — в предмет, в грезу, в ощущение, воспоминание, вот и стали наши ощущения случайными и мелкими, чувства – поверхностными, глядишь, и идеи как-то увяли от скуки и одиночества

 

русская даль, мощь мечты, русская эсхатология, русская метафизика, те томления и сомнения, порывы и влечения, которые составляют (в какой-то степени и до сих пор) ядро характера, глубину сознания – все это не чердаки, а комнаты, в которые мы не заглядываем, постоянно крича о том, что нам негде жить – а тут целые замки, двери которых запечатаны…

да еще и что такое эти современные навыки, эти искусства – феноменология, семиотика, герменевтика, аналитическое чтение? – тут ведь и наука, и искусство, и чувства, и разум, тут слиты воедино десяток областей знания, требуется эрудиция, традиция – столько вещей, которые напрочь отсутствуют в отечественной «науке», мелочной и пустой —

а учитель, который хочет работать так, должен учиться, ибо мы живем в такой стране, где в институтах ничему достойному не учат и человек все должен открывать сам; в стране самоучек человек должен обладать серьезными мотивациями и пробуждать в себе глубокие и сильные импульсы, чтобы стать настоящим специалистом и не вращаться по замкнутому кругу некомпетентности

именно этой воли к смыслу и не хватает нашим учителям, которые поддаются инерции школы или вуза и по привычке читают те же лекции, проводят такие же занятия, как 50 лет назад, — а потом честят эти вузы, как будто они или ректор, или программы виноваты, что у них скучные занятия и выпускники умеют лишь заполнять журналы

это труд, который требует таланта и самоотдачи, однако и поле велико: русская литература по-настоящему еще не прочитана, и хорошая гимназия имеет возможность начать такое дело – настоящую программу семиотического чтения, дело стоит того из-за синтетического характера этой словесности: она воистину – целый мир

только на этом пути не только личная лень и непрофессионализм (чего уже немало): тут еще и более серьезное препятствие: сам стиль нашей жизни, пустой и плоской, где серьезные идеи или увлечения давно оставили людские души и умы, где стало модным балдеть без толку – воцарились давно уже полный апофигизм и равнодушие

где быть профессионалом – значит быть парией в системе, где никто ничего не знает и никого ничто не интересует: эта толпа совершенно утеряла интерес к жизни, если речь не идет о магазине или долларах; истинные современные ценности и значения не ведомы этим людям, мелким и пошлым до невозможности

перебить эту тенденцию – да это похоже на подвижничество! – не говоря уже о сложности самой науки, которой надо где-то овладеть! – вот поэтому я считаю, что пройдет еще сто лет, прежде чем мы вернемся к Лермонтову и по-настоящему прочтем великий роман; будет ли смысл в том?

все-таки человеческие типы меняются – не так быстро, но меняются, находятся в постоянном движении; и сознание, лишенное культурной пищи, сложных и интересных идей, глубины на протяжении ста – двухсот лет… такое сознание меняется, как меняется рыба, вынужденная жить на мелководье: получается длинномерка

 

Часть 2. Практика

9.

это только так кажется, что феноменолог произвольно орудует с текстом: на самом деле в каждом великом тексте – а если он велик, это означает, что он обладает несомненными художественными достоинствами, глубинным смыслом, а также цельностью истинного куска живой жизни –

так вот, каждый такой текст несет в себе всю сумму своих прочтений, и важно почувствовать это прочтение, найти верную читательскую установку, и тогда недра текста раскроются и у вашего читателя не возникнет ощущения произвола: текст не будет разорван, но и в анализе сохранит цельность –

более того, одна верная установка повлечет другую: так я научился читать Бальзака, только прочитав книгу Барта, хотя и не полюбил этого автора, но я понял: гениальный читатель должен публиковать свои анализы, и он повлечет за собой целую вереницу читателей, и, таким образом, опус будет жить вечно, порождая все новые и новые проекции – которые, напомним, содержатся в его недрах –

это и есть настоящее знание о литературе, и не только о ней! – так что в своей практике чтения, практике учения следует воздерживаться от текстов пустых и банальных, отторгать скучное и малопонятное в пользу гениального и проникновенного – это же так естественно для человека со вкусом; однако мы стали рабами программ, мы покоряемся тому, что нужно –

а кому нужны эти совковые критики и зачем?! – они не принесут в душу ничего, кроме уныния, а ум никак не обогатят, засыпав бесценные недра смысла трухой и мусором наукообразных словес! – так что идущий этой тропой, тропой смысла, должен бережно относиться к своей душе, читать не все, быть разборчивым в практике обучения (она ведь длится – всю жизнь)

 

кажется все таким простым: прочти, научись – и сам так читай, и сам так пиши; но такая практика, оказывается, требует такой суммы свойств, которые у нас редко встречаются, и скажу больше: такой читатель, как Башляр, у нас сегодня просто невозможен: мы воспитаны на следовании норме, послушании и подчинении, настолько лишены внутренней свободы, настолько разучились ценить ее и прочие маленькие гуманитарные ценности, что… в нас просто не возникает тех ощущений, которые есть в нем: разорвана связь между нами и классикой как средоточием этих смыслов

долгий и емкий процесс воспитания предшествует такому чтению: во-первых, человека надо научить слышать себя, различать свои ощущения, ловить отзвуки красоты и смысла; потом – видеть мир, потом – слушать и понимать других, овладеть добродетелью пристальности и внимания

все это долгий процесс свободного воспитания – именно свободного, потому что воспитатель должен быть аккуратным и внимательным, бережно выращивая эти ростки нового сознания, глубокого человеческого сознания в противоположность автоматическим фиксациям ученой мартышки

и это практика – это деятельностное воспитание на примерах, пробуждение интеллекта, который должен оставаться по возможности свободным, потому что вряд ли он пойдет за вами, если его ежедневно будут пичкать всеми этими никому не нужными «знаниями» и какие-то дурацкие экзамены будут висеть над ним Дамокловым мечом;

он должен отвергнуть всю эту чепуху – а для этого он уже в своем раннем возрасте должен развить интуицию, которая поможет совершать этот важнейший выбор и отбирать нужное, и отделять его от лишнего – разве такое возможно в нашей школе? — вот и приходишь к выводу, какой ученик мне нужен: сознательный двоечник

 

10. Размышление

а)

образ есть род небытия, пишет Сартр; это небытие можно было назвать инобытием, потому что мое восприятие его явно иное, мой образ – а не его бытие во мне; ошибка философов в том, что они всегда берут в качестве примера стол или дерево, а философия занимается сложными явлениями, на них все понятнее

при этом если передо мной карбюратор, так я знаю его внутреннее строение, его внешний вид сразу понят и принят мной из прошлого опыта – где небытие? — но философия не занимается карбюраторами; это категориальное умозрение, попытка выстроить, опознать и обосновать процесс восприятия, чтобы в конечном итоге обосновать и воспринять себя; собственно, способ удостоверения сознания

так вот, если я читаю текст (книга, картина, стихотворение, статья), я должен 1\ знать исходные данные, 2\ понимать условия игры, 3\ быть в той или иной степени интеллектуальной, эмоциональной и пр. готовности, 4\ проявить тот или иной уровень интенции, 5\ иметь ту или иную установку на чтение

все это может быть совершенно различным у меня и у эскимоса, или, например, это путаный Сартр и я вот не желаю его читать! – тогда результат будет другим, чем у меня же на другой день или через полчаса; значит, от данной книги получаю не конкретное знание – я его получаю и удостоверю в этой записи, но не это главное, — получаю образ книги, один из тысяч возможных образов

я строю феномен, который не обязательно недостаточен: возможно, уровень моей подготовки, глубина восприятия и дополнительные факторы так мощны, содержательны и пр., что мой феномен книги будет превосходить эту путаную книгу, поймет ее вглубь, разовьет и пр., оставив далеко позади сам объект — которого я так и не познал вполне…

 

б)

образ становится «репрезентантом отсутствующего объекта» 7, все внешние объекты «утрачивают свой собственный смысл, чтобы тем самым приобрести другой»; однако, что это за их собственный смысл? – в чем или в ком, точнее, он заключается?

его нету, не может быть, потому что смысл появляется как феномен, как плод работы моей интенции и сознания, осознания и понимания, придания значений, означивания; есть туманное означающее – я превращаю его в более или менее конкретное и значимое означаемое, наделяю значением, и он начинает существовать

так что – если мы говорим о значимых вещах – не существует какого-то аутентичного явления и некого суррогата – моего восприятия; суррогатность восприятия не отменяется, однако в теории я признаю объект как сумму восприятий, сумму, или синтез, феноменов

такова великая картина, в которой есть некое содержание, однако не тем она велика: а именно суммой значений (потенциально содержащихся в ней феноменов) – и чем больше таких феноменов, тем меньше мы полагаем, что понимаем ее «истинное содержание»: оно уходит и становится менее значимым, чем вся ее феноменальная история

в этом смысл загадочности великих шедевров, которые на самом деле вовсе не тайны и не какие-то сверхчувственные гениальные интуиции – такое бывает, но, скорее, как исключение: они созданы таким образом, что освобождают сознание, дают ему потенциальный мир, ибо в них есть потенциальные миры

возможно, такой опус – отпечаток безбрежности сознания и уникальной внутренней свободы творца, однако для меня, главное не это (я не смогу обрести именно такую или именно ту свободу) – главное дверь в мир; кому-то это может показаться унижением гения, а, по мне, так это и есть высшее призвание

это и имеет в виду Сартр, когда пишет об отсутствии объекта – однако это отсутствие слегка похоже на отсутствие Господа…

 

в)

когда философы пишут о «мире воображаемого и мире реального» (77), это не совсем правильно, это уступка так наз. здравому смыслу; ибо если я написал эссе, так, для меня, оно существует и имеет смысл (а эти вещи неразрывны, иначе это не опус, а бессмысленный бред), для вас – пока смысла и, значит, и существования нет

поэтому объект, в определенной степени, набирает реальность – ту сумму проекций, феноменов, которые он порождает и вне которой он просто некий ноумен, чье существование – штука гораздо более условная, чем существование картины, которая есть просто кусок холста с краской, а не реальный пейзаж, однако вы замираете перед первой и проходите равнодушно сквозь второй, как сквозь тень

значит, воображаемый мной образ (картины, текста, лица, человека) становится частью настоящей реальности – удостоверенной, обладающей некой установленной ценностью и т.д. – в то время как сам объект (картина, написанная мной и висящая на стене моей комнаты – только для меня) — квази-реальность, квази-ноумен и тому подобное; и эти вещи измеримы:

отчасти объясняет, почему великие художники оставляли определенные картины для себя, причем эти вещи не были наилучшими: они, видимо, ощущали величину этого поля, этой потенциальной содержательности; а поскольку художник слит с опусом, чувствует его вглубь, полностью (в отличие от поэта), он ощущает эту силу и возможность осуществить разрыв с собой

возможно также, что эта потенция направлена именно на него лично, а не на других; есть такие интимные изображения-схемы, содержащие живописную идею, продуктивную для меня лично; короче говоря, тут работает целый сонм сложнейших явлений, обусловливающих рост реальности

 

г)

философы используют простые примеры с расчетом на обывателя, который никогда не прочтет их книги, но дело не так невинно, тут не только невинное честолюбие мыслителей: главный вопрос, по мне, в том, что эпистемология обгоняет уровень знаний и культурных потребностей самих философов

они слишком узко мыслят, потому что заперты в рамках своей дисциплины, а применение их открытий возможно в гораздо более глубоком горизонте, например, в метафизике, искусстве, а там они не специалисты и у них нет потребности проводить свои исследования на настоящих объектах и применить их для анализа этих объектов

что, разумеется, углубило бы и теорию, потому что оперировать деревом и столом – или Магриттом — это совершенно разные вещи; мне кажется, искусство всегда шло впереди, глубинная интуиция гения находила направление, а мыслители потом формулировали теорию, как бы описывая найденное художником и пытаясь ввести эти идеи в обиход

если это так, то философия никак не могла найти свою настоящую задачу, и вот, только в ХХ веке такие люди, как Шестов, Бердяев, Мережковский, поняли, что дело мыслителя анализировать высокие шедевры, и на Западе позже Барт, Башляр, Леви-Строс сделали то же самое

чистая эпистемология или семиология могут занимать узкий круг лиц, но не в этом значение и призвание современного мыслителя, и думаю, никогда уже не будет на свете чистого философа, которого мы могли бы назвать великим: философия отныне проявляется в вещах

это вопрос о процессе универсализации знания: все согласны, что он идет и имеет важнейшее значение, но не все согласны, в какую сторону; видимо, не в сторону чистой теории, которая сыграла свою роль и теперь становится инструментом реального практического опыта познания и синтеза – отсюда неустанные нападки на «науку»

 

д)

когда Сартр пишет о случае, когда на четверть секунды в полутьме принял картину за группу живых людей (то есть, перцепция заместила образное мышление), мы можем обсудить проблему этой самой перцепции, которую мы все время контролируем и – вольно или невольно – выверяем

развитие той же теории, психологии, вся эта лавина психоанализа изменили мою внутреннюю установку на восприятие: вместо наслаждения я все чаще удостоверяю: принял картину за группу людей и тотчас одернул себя, потому что это идет наперекор той же самой «реальности»

однако в данном случае картина сыграла свою роль, вызвав чреду образов, очередной феномен, кстати ведь отчасти предусмотренный и замыслом художника, который хотел написать именно живую группу; однако наблюдатель, мыслитель, шарахается в сторону и отмечает факт как фантом (не реальность)

мы слишком зажаты, наше сознание и восприятие слишком под контролем, что тормозит развитие сразу нескольких систем – особенно выявляется в школе, где детей все время одергивают и учат, как именно они должны воспринимать и что именно должны видеть тут или там, вместо того, чтобы дать свободу – научить внутренней свободе и развивать фантазию, эмоции, образное мышление —

теория скручивает фантазию и творческие импульсы, и, я думаю, это одна из важнейших гуманитарных проблем современности, которая обусловила такие явления, как полный разрыв искусства и культуры, формализацию творчества, отрыв так наз. «гуманитарной науки» от человека и пр.

тут еще и некий circulo vicioso, когда свободный художник или эрудированный учитель ощущает себя вне закона, и без санкции «науки» не может сделать ничего гуманитарно или социально значимого – и чем менее она значима, тем сильнее «наука» и теоретическая философия стремятся к гегемонии, что, на очередном круге, совсем отдаляет ее и от человека, и от реального предмета

 

е)

когда же он рассуждает о портрете короля Карла, видит двойственность образа: с одной стороны, эти губы «сквозь пыль веков отсылают нас к чьим-то реальным губам и тем только обретают свой смысл…» (81) – с другой стороны, это образ; я не понимаю, куда они могут отсылать, если мы не знаем и никогда не могли видеть реального Карла,

и даже если знаем, все равно умелый зритель внимает только образу; Сартр полагает между оригиналом и портретом «отношение магическое», но оригинал — только материал для мастера, относительная реальность для производства настоящей, которая и пережила короля Карла и до сих пор существует и длится в истории и сознании

и я бы не сказал, что перед нами тут, в этом зале, сегодня именно тот Карл – это некий феномен, который порождает дальнейшие феномены, наверняка мало общего имеющие с королем, который если и сидел перед художником, так вовсе не был озабочен тем, чтобы открыть ему настоящую свою сущность

как и художник этой сущностью был не слишком озабочен, потому что задачи их обоих несколько иные: художник создает синтетический, а не квази-реальный, образ; он не копирует короля, не клонирует его – он воплощает видение, это феномен, вот и все – и, как таковой, обладает вышеуказанной динамикой как порождающее означаемое

человеку «свойственная онтологическая первичность» (82)? – хорошо, пусть так, если у Христа есть эта первичность, то у персонажа в «Преображении» иная природа и иная онтология – не вторичная, а другая: например, анализ покажет, что там изображен вовсе не Христос, а сам мастер, уходящий в мир Духа

тогда мы вынуждены сказать, что Рафаэль допустил искажение? – вовсе нет, просто он совершенно адекватно понимал природу творчества как преображения, а не копирования с максимальным приближением к онтологической «реальности»: он создает высшую, преображенную, реальность, чьи связи с первичной… они просто неинтересны…

 

ж)

психологи отличают «нормальные состояния» от гипногогических и иллюзорных, нормой стала реальность и только она; Сартр приводит свидетельства, как «сознание попадает в ловушки», оно «зачаровано» и пр. (107) – а оно, что же, должно быть твердым и воспретить себе образы и видения?

в нашем сознании есть эти пустоты, лакуны, и в них таится творчество, иллюзия, сон; мы теряем эти состояния, забываем о них, лишены реальной плодотворной практики творческих состояний сознания, в то время как наше сознание и фантазия нейтрализованы реальностью, забиты по сути дела полной чепухой

нет внутренней жизни, мещанство вполне воцаряется и делает людей убогими, прикованными к телеэкрану, потому что они не способны к выработке внутренних образов – эта самая «реальность» убила все творческие способности… такое сознание паразитирует, поступает на полное обслуживание масс-культуры и превращается в убогий суррогат

психологи указывают (Leroy, 147), что такие образы «возникают лишь вследствие того, что ослабляется чувство реальности, внимание к действительной жизни», а значит, тут всегда замещение, мы же ограничиваем сознание – например, сознание детей в школе – лишь этой самой «действительной жизнью» в ее воплощенном убожестве –

и не дай Бог, чтобы они «впали в иллюзию» 8, не дай бог спутать воображаемое и реальность – а, собственно, почему эти образы не имеют такое же – если не большее – право на существование? чем они угрожают этому несчастному сознанию, ставшему плоским и одномерным в этой вожделенной «реальности»!?

 

«плененное сознание» (111) – понятие весьма относительное и непонятное; во-первых, это подразумевает, что в обычном состоянии мое сознание абсолютно свободно – что полная чепуха; во-вторых, что я ощущаю любой образ как чуждое, как плен, что тоже не так

а, на самом деле, все нормальные творческие состояния: мое сознание должно видеть реальность и сны, творить ясные реальные образы (лекция по Чехову) и фантазмы (абстракция), и когда я заканчиваю этюд, я жажду улицы, выхожу и вижу людей, с удовольствием перехожу в иное измерение, и я не понимаю, почему это реальность, а то было что – сон?

и вот, уже ученые фиксируют трудность, с которой сознание современного человека фиксирует образы – отвыкли-с от образов! (110) – и новоявленный психолог уверенно объявляет «фальшивыми» образы, которые вдруг возникают в сознании; возможно, напротив, фальшивы те образы, которые нам навевают люди? или все они потрясающе правдивы, и мы читаем их, как открытые книги?..

 

Сартр пишет, что «речь идет о некой игровой активности» (117), когда «мы готовы увидеть несуществующего кота» — да, я вижу оранжевого кота, которого нет и быть не может в «реальности»; собственно, это и есть творческая способность: увидеть, постичь, скорректировать, зафиксировать, работать с образами — а не шарахаться от них в ужасе потерять безопасную почву реальности;

это «феномен равносильности», равенство между образом и реальностью, которое не только законно, но и просто необходимо для сознания, измученного банальной пошлостью «действительной жизни»; и пусть психологи увлечены изучением «феноменов», больных, психов и пр., но человеческое сознание – штука сложная и естественная

это многослойная и глубокая система, и еще неизвестно, к чему приведет в конечном итоге атрофия этих качеств, этих слоев восприятия, фантазии, ведь именно отсутствие этих явлений, пустоты и лакуны в сознании и приводят, возможно, к тем заболеваниям психики, с которыми психологи бьются сегодня

потому что «свято место пусто не бывает», и эта пустота, где нет ангелов, тотчас заполняется противоположным; и арабески образов, и видения, и полусны, в которых являются странные пятна, — все это плодотворная работа сознания, которую не следует исследовать с точки зрения патологии – именно позиция психолога, угол зрения тут очень важны

 

и говорить, что сознание этими образами не обладает, а просто их «репрезентирует» (124), тоже не совсем корректно; сознания разные, у них разная цепкость и разная яркость представлений; нормы не существует; есть визионеры наяву, вот, я читаю газету, например, и не верю ни одной строке – это что за явление?

и напротив, смотрю этюды Клее и верю каждому штриху как совершенной, высшей реальности творческого гения, хотя это явная «репрезентация» — или нет, или эти этюды занимают определенную нишу, и мы уделим им тоже сектор реальности, чтобы она не обратилась в совершенное убожество и тоску безликости?

 

з)

«читать – значит, ориентируясь по знакам, вступать в контакт с ирреальным миром» (137) – неверный вывод следует из неверных тезисов; если мир идей и чувств гениального автора, сгусток жизни, вспышка правды – это «ирреальность», то значит «реальность» — это что, деревья, дома, земля под ногами?

на кой черт мне все это, если в этом нет истины и красоты? – они в тысячу раз более реальны, ведь и чувства, и эмоции входят – только в свернутом и ублюдочном виде – и в эту хваленую «реальность»; я бы сказал, напротив, чтение есть встреча с реальным миром посреди суррогатной «действительности»

и когда я читаю, продолжает Сартр, я произвожу синтезы «по образцу перцептивных, а не сигникативных синтезов» — и снова наоборот: я не придаю никого значения движущейся за окном толпе, я совершенно перцептивно, краем глаза, воспринимаю людей в вагоне метро, иначе давно сошел бы с ума –

и напротив, чисто сигникативно воспринимаю дон Кихота, т.е. придаю значение каждому его слову и шагу; и более того, привычные ощущения работают более в реальной жизни, чем в мире книги, т.е. я воспринимаю жизнь автоматически, а фильм или книгу – сознательно, а не наоборот!

однако, как указано, вся беда в том, что сами перцептивные, как и прочие, способности угасают, мы не развиваем их и не придаем им значение, и именно отсюда — общий кризис образования, которое стало натаскиванием, похожим на дрессировку…

 

Де Манн пишет о редуктивном воздействии критики, которая допускает сплошные смешения – и это во Франции с ее высочайшим уровнем современной критики и вообще наук о языке, — «внутренний смысл стал внешней референцией, а внешняя форма стала внутренней структурой» 9

эта небрежность очень характерна, потому что постепенно мы перестали видеть в искусстве вообще и в чтении в частности — высокий смысл; «научные» интересы конкретной темы затмили глубокий смысл творений, и семиотика оказалась палкой о двух концах:

с одной стороны, люди получили могучее орудие исследования текста, что могло бы привести к высшему уровню понимания; однако с другой стороны, не техника анализа обеспечивает высокий результат, она бессильна, если душа человека, его чувства, его интеллект утеряли высокие меты и растворились в пошлости, смирились с плоскостью современного сознания

 

и)

Феноменолог редуцирует психологически уже очищенную субъективность к трансцендентальной, т.е. к той универсальной субъективности, которая конституирует мир 10

или напротив, исходит из интуиции этого универсума, к которому его ведет и вводит, и укореняет там его субъективный творческий опыт; вместо осторожного конституирования некого общего «мира» смелое признание живого Космоса и меня как его мыслящей частицы

Восприятие, воображение и т.п. остаются по форме и по содержанию тем, чем они были, но я рассматриваю теперь их в качестве «структур», поскольку непосредственно сталкиваюсь с предельными структурами сознания

и это только первый шаг: вначале мы всегда структурируем, чтобы хоть как-то описать новое явление, — но постепенно эти пределы расширяются и без них я уже не могу мыслить; без них невозможно понять ни одной значимой современной картины – и, разумеется, даже представить отдаленно — картины мира

 

когда они пишут о «трансцендентальной человеческой жизни», о трансцендировании, это кажется мне теперь сведением онтологической реальности к интенции; что значит «я трансцендирую»? – возвышаюсь до чего? – от чего? – это слишком осторожные выражения

они исходят из той же дубовой «основы» — наличного бытия, материи, сидя в которой, я трансцендирую; только я вовсе не в материи укоренен, и вся жизнь моего сознания трансцендентна, это все равно что, будучи в воде, пытаться описать воду и как бы ты себя чувствовал, если бы был бы в воде!

еще одно доказательство того факта, что философия никого не может научить бытию, которое во мне, которое есть моя личность; ее задача – по возможности точное описание духовной реальности, которая может быть лишь субъективной и в качестве таковой меня только и интересует


1. «Антология реалистической феноменологии», М., 2005, с.147

2. Г. Башляр, «Поэтика пространства». М., 2002, с.108

3. Г. Башляр, «Поэтика пространства», с.123

4. «Антология реалистической феноменологии», с.341

5. «Антология реалистической феноменологии», с.354

6. Г. Башляр, «Поэтика пространства», с.129

7. Ж.-П. Сартр, «Воображаемое». М., 2002, с.76

8. Ж.-П. Сартр, «Воображаемое». М., 2002, с.109

9. П. де Манн, «Аллегория чтения». Екатеринбург, 1999, с.11

10. Статья «Феноменология»

10 декабря 2018