ГлавнаяARTEИдеиФилософия в цветеСпор о культуре. Михаил Гершензон — Вячеслав Иванов

Спор о культуре. Михаил Гершензон — Вячеслав Иванов

…как бороться против тех ядов культуры, которые вошли в плоть и кровь и отравили самые истоки духовной жизни?

Наконец, есть несметные полчища знаний, страшные своей многочисленностью и непреклонностью, они наводняют ум и располагаются в нем по праву объективной истины… и дух, отягченный ими, никнет в тесноте, бессильный и усвоить их существенно, и низвергнуть. 1

Гершензон ищет «выхода из Египта» (культуры), Иванов пишет, что «история творится, по-видимому, не под вашим знаком и упрямо хочет оставаться историею, новой страницей в летописях культурного Египта» и есть «желание оставить по себе следы обратить жизнь в памятник ценности, исчезнуть и воплотиться в живом принципе…»

Очень важная мысль.

Что тут считать живым? – собственно, об этом они и спорят: все эти знания, корпус культуры, мертвые музеи и камни соборов не живое, они памятники – они огромной махиной навалились на мою память, подавили сознание, лишили его творческой силы и самобытности.

По Гершензону, ценности – как разросшиеся рога у оленя, которые мешают движению и губят его, «правда истории ни в одной точке не освящена, она – правда творящая, испытуемая и проверяемая каждой отдельной личностью. Моя личность, проверив ее целостным чувством, говорит ей: ты – ложь, не могу поклоняться тебе».

Он полагает, что в нашем быту больше нет живой воды, «все родники заключены в резервуары… \и в гуще культуры\ можно умереть от жажды, не найдя глотка холодной воды».

 

Человеку свойствен, полагает он, самообман, и он подменит ценности культуры новыми – ложными ценностями, тут пророчество уничтожения истинной культуры в «творчестве революции».

Я думаю, тут уместно поместить репродукции картин советского авангарда.

К. Малевич. Супрематическая композиция

Потому что в этой простоте и взлете ввысь – в парении супремата – два начала соединились странным образом: искание духовной чистоты, исихазма, утопический идеализм русской философии соединился с бездумным утопизмом марксизма; в творчестве ничто не появляется случайно…

Иванов пишет:

Вам кажется, что забвение освобождает и живит, культурная же память порабощает и мертвит; я утверждаю, что освобождает память, порабощает и умерщвляет забвение. Я говорю о пути наверх, а вы говорите мне, что крылья духа обременены и разучились летать.

Вот-вот, как раз путь наверх и есть «супремат» Малевича; потому что эти кубы и плоскости не являют некое иное бытие, но исходят из наличной культуры и повинуются физическим законам; думаю, именно поэтому они так хорошо вписались в совок с его лозунгами и пр. чепухой – см. творчество Родченко и пр.

…в культуре есть сокровенное движение, влекущее нас к первоистокам жизни. Будет эпоха великого, радостного, все постигающего возврата. Тогда забьют промеж старых плит студеные ключи…

Тут важно различить, ибо существует, видимо, разная культурность и любовь и привязанность к культуре. С одной стороны, это состояние образованного интеллигента, который находит в культуре опору, основу против темного хамства «массы»; с другой – она тормоз против духовного преображения настоящего творчества.

Иногда мы уделяем слишком много внимания хамам, вам не кажется?.. придаем им слишком большое значение…

К. Малевич. Супремус №56

Иванов проводит различие между жаждой «опроститься» (линия Толстого) и исторически закономерным усложнением (Достоевского), «опрощение – измена, забвение, бегство… путь один: «огненная смерть в духе».

Мне все это представляется просто словами, столь же формальными, как творчество Малевича. И очень странно найти такую параллель.

Гершензон пишет:

одно из двух: если культура в своем развитии неуклонно ведет нас к Богу, — мне, отдельному, нечего суетиться… а в таком случае огненная смерть личности не только не нужна – она вредна

– так что не затмить эту тоску софизмами о конечном просветлении культуры…

Какая-то другая воля во мне с тоскою отвращается от культуры, от всего, что делается и говорится вокруг. Ей скучно и не нужно все это, как борьба призраков, мятущихся в пустоте; она знает иной мир, предвидит иную жизнь, каких еще нет на земле, но которые станут и не могут не стать, потому что в них лишь осуществится подлинная реальность…

Этот великий еврей «как пришлец на чужбине» ощущает, но не видит родины, «эти ее цветы, заглушаемые здесь бурно растущей, жесткой, безуханной растительностью»; образчик на прощание –

К. Малевич, называется «Сложное предчувствие».

К. Малевич. Сложное предчувствие (Торс в желтой рубашке)


1. М. Гершензон, «Избранное», т.4, М.-Иерусалим, 2000, с.36.

22 мая 2019

Показать статьи на
схожую тему: