Молчание

Громче всего требуют тишины…
Ф. Ауэрбах

возраст делает нас не только мудрыми, но и скептиками; «что увлекало – то смешит», и человек начинает понимать, что его вела по жизни какая-то бьющая через край творческая энергия, вот и всё; а люди вокруг – они были так же безразличны, холодны и бездарны, как и теперь – просто он этого не замечал, не желал замечать…

а теперь энергия закончилась, все вошло в свои берега, и он начинает видеть истинную картину, свои истинные отношения с реальностью, и если прежде писал, рисовал, жил, отталкиваясь от учеников, надежд, взаимодействуя с другими, то теперь делает это один, в молчании

это плодоносное высокое молчание, к которому он и шел всю жизнь

роскошь истинного взгляда на мир, который излагать для кого-то бессмысленно, потому что люди (как и он сам в юности) живут иллюзиями, им не нужен скепсис – да и что такое искусство как не высокая иллюзия? – плоская реальность per se – это то, что не интересует никого, кроме кучки пикейных жилетов, которые жадно ловят последние известия по ящику

да и они, как оказывается, пребывают в глупейшей иллюзии участия в жизни, в которой им нет места и их голос никто никогда не услышит (и слава Богу)

 

он видит, что все устарело, вокруг новая жизнь; устарели культура, мораль, живые творческие интересы, книги, живопись – все, что он любит, в прошлом; новая, свежая жизнь, как всегда, отпугивает и раздражает: в ней слишком много пошлости и дури

он открывает в этой пошлости грубую жизненную силу, без которой, оказывается, в современном мире жить невозможно; и может, даже этот их вид (совершенные роботы) обманчив, и под металлическими оболочками, масками и пластинами скрывается что-то живое…

но об этом тоже нельзя говорить, молчание

 

оно может быть разным, в том числе и музыкальным, ярким, кричащим, живопись может и это; вот, портрет человека, бьющий экспрессией, крупные мазки, чистые краски, однако этот человек молчит, ему нечего сказать миру

кажется, художник хочет высказать какие-то истины, которые говорить нельзя, это какое-то катастрофическое письмо; с виду – продолжение Ван-Гога, на самом деле все другое – похоже на взрыв

Франк Ауэрбах сказал:

Настоящий стиль тот, у которого нет никакой программы. Это подобно тому, как вести себя во время катастрофы

Ф. Ауэрбах. Голова J. Y. M. IV

важно хранить молчание, не участвовать, выйти из общей кучи, любой ценой сохранить самобытность — просто буквально: само-бытие, собственное бытие с основой во мне, а не в каких-то иных устоях, опорах, привычках или трендах

оно во мне смято всей этой средой, суетой, вечерними новостями, скоростью, сотней вещей, которые они полагают совершенно необходимыми, которые на самом деле никому не нужны – они стирают мой облик, лишают голоса

искажение не выдумка художника – оно пронизывает всю нашу жизнь; как мне справиться с этим?

не двигаться в общем ритме, выпасть из реальности, которая давно уже прошла точку невозврата; то есть, они больше не учатся жизни, не читают мудрые книги, не желают понять смысл бытия, не пытаются раскрыть секрет красоты – все это в прошлом

у них слишком много информации, все соты сознания забиты фактами и сведениями, оно похоже на перегруженную телегу (причем сплошь мусор), которая уже не может сдвинуться с места – может, отсюда это бешеное увлечение скоростью: чем неподвижнее сознание – тем быстрее движется тело? — попытка преодолеть иммобильность и обреченность

скорость, психоз новизны, случайные отношения, легкие слова, которые ничего не значат, вместо знания – бумажка, вместо информации – коммуникация, вместо любви – секс, вместо красоты — глянец и так далее, все быстрее к последней черте

что за портрет, кто он? – никто

полагаете, никто – это ничто, пустота? – не спешите… возможно, вы ошибаетесь: тут существует странное тайное отношение: опустошение сознания, утеря основных смыслов в вашей повседневной деятельности и связях, культуре и образовании каким-то образом наполняет эти абстракции…

иначе говоря, вы можете совершенно отвергнуть всякий смысл, Бога, идеал, гармонию и Фаустово мгновение – и вдруг на странной картине (мазня!) мелькнет это мгновение, и шевельнется эмоция, вы остановитесь и вдруг подумаете: «черт, я бездарно живу!..»

Ф. Ауэрбах. Голова J. Y. M.

Мартин Хайдеггер писал в книге о Ницше: «Наша религия, мораль и философия (и наука) суть формы декаданса человека. Противодвижение: искусство»;

Ничто – важнейшая ступень познания и творчества, без него вы снова и снова будете попадать в те же колеи пошлости и банальности

найти свой путь, почувствовать эту Великую Пустоту, совершенную нулевую степень смысла, чтобы начать сознательное движение, кажется, это просто одна из аксиом экзистенциальной философии (на Востоке ее формулировали в том или ином виде еще в VI в. до н.э.)

человек не так уж уверен в себе, как кажется, и вот еще одна максима: чем менее живет сам, своим умом и волей, тем менее уверен в себе и своем пути (это, похоже, уже банальность)

за кромкой равнодушия, за блестками сарказма и деловой походкой в нем кричит синий кобальт и взрывается кадмий, звучит мощная музыка страсти и шепчет нежность, только вы всего этого не слышите, потому что каждый из нас забился, как зверек, в нору стандартного облика

молчание

каждый ходит как тихий взрыв, который бушует в этой оболочке

Ты жить в самом себе умей…

не слишком ли мы все умеем это? – не превратился ли наш мир в скопище чужаков, и даже так: вот я взрываюсь, вот моя исповедь, я кричу истину, но… ее почему-то никто не слышит, и все оказывается лишь шумом… ну примерно как эти мощные мазки, кобальт и охра – и тишина

 

мир как катастрофа

живопись в таком мире вообще выходит из всякого подчинения здравому смыслу или правилам – ну как здравый смысл, когда вы довели ситуацию до такого предела, в вашем мире не осталось вообще ничего человеческого? – так к черту этот мир!..

катастрофа имеет свои привлекательные стороны – как же, она обнажает — все, сквозь нее наконец прорываются голоса правды, она низвергает кумиров, выявляет бездарность власти и пр. – масса причин не сетовать

художник – аскет, отверженный, добровольный пария

…It is the life of an ascetic, but one dedicated to work instead of religious or spiritual goals. ‘There have been painters who almost haven’t had a life – whose life seemed to be very austere and hermit like’, he says. ‘On the one hand if one didn’t have a life, there would be nothing to paint, but on the other hand if one gave in entirely to life, one wouldn’t have any energy to paint. There is the conflict. On the whole I think it is a creative one.’ 1

жизнь – материал; мы повторяем эти слова, не вдумываясь в них, а на самом деле для художника, материал – не то что для вас; он живет в материале, в жизни как материале, как в красках, в линиях – преобразует, преображает жизнь

это и есть смысл высокого искусства, и катастрофа дает шедевры; в этом, по сути дела, залог нашего величия, определение гения, торжество воли и настоящая красота человека

абсолютное отсутствие, молчание и совершенное присутствие, вездесущность и всеведение – эти вещи каким-то волшебным образом сочетаются в художнике

Absolutely bloody everything feeds into my work. Someone can annoy you; the man at the shop corner does not say good morning. It all feeds in.

этому надо учиться, г-да, и проблема Гамлета у нас будет совершенно иначе выражена: быть и не быть, вот в чем задача, только сам человек сумеет сохранить в себе пространство свободы

и молчание, без которого невозможны гармония и мудрость

 


архив

 

из «Первой элегии» Рильке:

…Ибо прекрасное есть не что иное, как начало ужасного, которое мы все-таки переносим и преклоняемся перед ним, потому что оно спокойно пренебрегает нашим уничтожением

Ф. Ницше

Художники ничего не должны видеть так, как оно есть, но полнее, проще, сильнее: для этого им должно быть свойственно нечто от юности и весны, от хронического опьянения жизнью («Wille zur Macht», n. 800)

Вы лжете о том, что есть, и потому у вас нет жажды того, что должно стать

М. Хайдеггер

На примере бытия-в-качестве-художника мы встречаем самый прозреваемый и самый известный способ воли к власти. Так как речь идет о раскрытии бытия сущего, внутри этого раскрытия размышление об искусстве обретает первостепенное значение.

В соответствии с расширенным пониманием художника искусство есть основное событие всего сущего; сущее, поскольку оно сущее, есть самосозидающееся (Sichschaffendes), созданное.

Однако мы знаем, что воля к власти, по существу, есть созидание и разрушение. Когда мы говорим, что основное событие сущего есть «искусство», это означает не что иное, как то, что оно есть воля к власти.

 

*

коллажи – попытка свести идеи, концепты, интуиции

когда имеешь дело с большим художником, слишком многое остается за бортом; великолепное чувство цвета, уникальная мощь мазка и эта полная внутренняя свобода, которая сразу поражает в его работах; фактура, сочность – все это видно и не нуждается в комментарии

Ауэрбах ставит на повестку дня вопрос о классических канонах, особенно для тех странных областей мира сего, где художников все еще долго учат анатомии и перспективе и убеждают их в величии природы и ничтожестве рода сего, и пр. дурь

художник пишет по своим законам в своем суверенном мире; если этот мир и законы вам не нравятся – не смотрите его работы, вот и все; это единственное логичное решение вашей проблемы; нет никаких общих правил, их категорически не может быть

и отсюда, нет общего взгляда, некой универсальной истины в виде абзаца в энциклопедии – все это чистые суррогаты, каждое прочтение такого искусства субъективно и само по себе есть акт творчества – и только так

 

***

Интервью 2013 года (The Telegraph)

His sitters include two relations and a couple of friends. None is paid. They come at the same time, on set days, 52 weeks a year. The longest serving sitter, his wife, has notched up 53 years.

It is the life of an ascetic, but one dedicated to work instead of religious or spiritual goals. ‘There have been painters who almost haven’t had a life – Mondrian comes to mind, whose life seemed to be very austere and hermit like,’ he says. ‘On the one hand if one didn’t have a life, there would be nothing to paint, but on the other hand if one gave in entirely to life, one wouldn’t have any energy to paint. There is the conflict. On the whole I think it is a creative one.’

Obsessive? He hesitates for a moment and then laughs. ‘I would jolly well hope so.’

‘The thing is, painting is mysterious and I don’t want it demystified,’ he wrote to me. ‘It’s no good presenting artists as approachable blokes who happen to paint, although some may have the coolness or grace to lend themselves to this. If I have ever thought of contacting anybody it is the misfit in the backroom who rejects the general public. I am the beast in the burrow who does not wish to be invaded.’

‘It occasionally comes to haunt me, the bad behaviour of my youth. I think, how the bloody hell could I possibly have behaved like that?’ Auerbach says of his younger self. ‘But if one didn’t behave badly then perhaps one wouldn’t behave at all.’

So why does Auerbach paint the same face, the same view over and over again? Wouldn’t it be interesting to try a new landscape or a different nose? Auerbach shakes his head. ‘The closer one is to something, the more likely it is to be beautiful,’ he says. ‘The whole business of painting is very much to do with forgetting oneself and being able to act instinctively. I find myself simply more engaged when I know the people. They get older and change; there is something touching about that, about recording something that’s getting on.’ Amid the frenzy of paint and energy it can be hard to spot the person in an Auerbach portrait. ‘Likeness is a very complicated business indeed,’ he says. ‘If something looks like a painting it does not look like an experience; if something looks like a portrait it doesn’t really look like a person.’

…Great Rembrandts shake you. There is a tension between unity and difference; one great wave or wind holding it all together as one. A [good] painting concentrates the experience of being.

For a time he received letters from his parents via the Red Cross, then they stopped. ‘I don’t remember a specific trauma or upset at being told they had died.’ Many years later Auerbach found out they had been killed at Auschwitz in 1943. Does he dwell on this or on his early childhood? ‘I never look back. I block out everything and just carry on,’ he says. But this same person claims, ‘Absolutely bloody everything feeds into my work. Someone can annoy you; the man at the shop corner does not say good morning. It all feeds in.’


1. The Telegraph, интервью 2013 года

31 марта 2019

Показать статьи на
схожую тему: