Федор Васильев

у Васильева эти картины природы перед грозой, когда открывается огромная бездна небес и в воздухе нагнетание, ожидание — в этом есть необъятность, тайна; тут именно русский человек, русское сознание, которое не всем творцам тут было дано и даже его можно считать редкостью

самые разные слияния очень быстро сбивали этот национальный стиль, и возникала известная «смесь французского с нижегородским» – видимо, национальный стиль требует времени, не все сразу

это характер удивительно гибкий и восприимчивый, и поэтому податлив на влияния, бросает свое и разом увлекается чужим, однако это от широты: он не боится утерять это свое; и многие годы царил тут искус европеизма

этот художник самый русский, он входит в природу с открытой душой, зависим от нее и нужно много усилий, чтобы найти тут стиль и место, укорениться; эта растворенность рождает странный пейзаж, который часто совершенно лишен того, что мы привыкли называть композицией

то в центре бугор возносится в небеса, то облако объяло весь мир: природа играет первую руку, а художник вслушивается, всматривается и словно видит в этих камнях да елях какие-то чудеса…

*

тут поневоле задать вопрос: насколько должна быть сохранена самобытность природы? – насколько художник должен ее преобразовать? – ведь в самом пейзаже ничего нет: ни грации, ни красоты, ни стройности – все это приносит человек

так он часть этой природы или вышел из нее и суть его иная, ведь человек духовное существо и несет некую ответственность за мир Божий…

английский парк или пейзаж Буше есть совершенно преобразованная природа, да она тут в общем уже исчезает, заменена парком, очеловечена; там и пейзаж другой, его функция – украшение жилища, иллюстрация настроения

а тут природа – некий таинственный храм, в котором каждая береза или река священные; а значит таково и его отношение к миру в целом, так что тут выбор: или – как выражался один простецкий герой нашей классики – «мастерская», или храм

а значит и вся жизнь человека – или то, или это

и когда я созерцаю просветленную воздушность и легкость его речных пейзажей, то понимаю, что тут столько нежности, любования, тонкой духовной проникновенности – да, это храм

Ф. Васильев. Берег. Штиль

вовсе не значит, что художники молятся на речки: это сложнее; такой пейзаж не просто настроение, но отражает какие-то глубинные установки сознания

вот, мы все любим импрессионистов, и действительно, так ярки и радостны их светлые этюды; это же совершенно другое искусство, насквозь человеческое – это верно, только в современной эстетике с ее резкими переходами стилей и новыми и новыми идеями наблюдаются серьезные потери

что-то теряем – что-то находим; и когда у фовистов этот пейзаж превращается уже просто в три ярких пятна, думаю, серьезный русский человек как-то со смешанным чувством смотрит на него: тут уже утеряно нечто очень для нас важное

*

у нас романтизма по сути дела не было как течения; Лермонтов не в счет, потому что этот человек вообще вне течений или школ – он абсолютно самобытен и да, это настоящий романтик

в остальном нас миновала главная идея всей европейской эстетики

и я бы даже рискнул сказать, что и настоящий символизм тоже, в общем, не прижился: Брюсов – поэт второй линии, а Блок, конечно, пишет в основном софийную лирику, и символизм, для него, мелковат…

а символизм – продолжение той же романтической эстетики в ином стиле; европейский романтизм – это поэзия бунта, меланхолии, распада; тут человек восстает против буржуазной пошлости и обезличенности

а наше искусство было не столь социально, нашего художника волнует совершенно другое

в Европе Энсор пишет свои карикатуры, у Мунка царит разлад, черная меланхолия и одинокий человек посылает бессильный крик в черные небеса, и трагический Ван Гог гибнет в пароксизме отчаяния…

а здесь иначе, тут меланхолия разлита в воздухе, тут художник как бы говорит – рассуждая перед этой бесконечностью русской равнины – как же одинок человек в этом мире без Бога… тут тонкая печаль пронизывает сами камни…

Ф. Васильев. Берег. Облачный день

то есть, я делаю вывод, что конечно же любое творчество строится на каком-то базовом конфликте; чем он масштабнее, важнее, глубже – тем значительнее будет эта работа; и я вижу, что этот конфликт бывает совершенно разным

там он выходит наружу; там люди веками учились проявлять и разрешать свои конфликты, учились жить вместе и пр., а тут конфликты внутренние, очень глубинные, они не между людьми, не между ними и властью (как нас пытались уверить совсем недавно), а в самом человеке

в человеке, который живет среди этой бесконечной равнины и ощущает свое сиротство, и взывает к Богу, и на себе испытал весь трагический груз настоящей свободы – так что его мало занимает свобода внешняя, которая заключена в каких-то там правах…

мягкость, огромность, печаль, зов, неразрешимость…

*

эпизод из жизни

у меня был сосед по имени Игорь; он работал начальником цеха, который производил какие-то светильники, и вот, приехал ко мне в гости немец, сели, выпили, и зашел разговор на известные темы

и вот, Игорь мне жалуется, мол, пьют, гуляют, сволочи, работать никто не хочет – что хотят творят! – и не боятся никаких наказаний, что делать? – немец не все тут понял и гнул свою тему: вам, говорит, нужна свобода, нужно за нее бороться – больше свободы!

Игорек тут посмотрел на него, как солдат на вошь, и с крайним изумлением на широкой русской морде спрашивает: — Твою мать, куда ж больше?!

да, г-да, надо принять без обсуждения эту мудрость г-на Киплинга (он опытный колонизатор, он знает):

Запад есть Запад, Восток есть Восток,
И вместе им не сойтись

В.Б. Левитов
28 августа 2017

Показать статьи на
схожую тему: